– Тридцать четыре.
– Молодо для заведующей.
– Я хорошо работаю.
Уголок рта дрогнул, нет, не улыбка, что-то похожее. Почти.
Оля вернулась с перевязочным материалом, и я занялась бедром. Аккуратно сняла повязку, осмотрела шов. Шов держался, но пропитался. Я работала молча, сосредоточенно, он тоже молчал, только смотрел на мои руки, не отрываясь.
– Больно?
– Нет.
– Вы лжете.
Короткая пауза.
– Терпимо, – поправился.
– Лучше, – сказала я и почти против воли почувствовала что-то похожее на улыбку внутри. Снаружи я была собранной, профессиональной, непроницаемой Масловой. Но что-то в его запоздалой и неловкой честности царапнуло где-то в груди.
Когда заканчивала перевязку, он спросил тихо – совсем другим тоном, без привычной дерзости:
– Они выжили? Мои люди?
Подняла взгляд, он смотрел в потолок. Лицо закрытое, каменное. Но в голосе было что-то такое, что заставило меня на секунду забыть про бинты.
– Я не знаю, капитан. Ко мне привезли только вас.
Он ничего не ответил. Только сжал челюсть чуть крепче. Я завязала последний узел на повязке и встала. Оля ушла, мы остались вдвоем, в тишине, которая вдруг стала другой, уже не враждебной.
– Вы будете лежать? – спросила.
– Буду, – сказал он. Без иронии.
Взяла карту, сделала отметку и направилась к двери.
– Маслова.
Остановилась, обернулась, мужчина смотрел на меня лежа, своим с тяжелым взглядом. В котором что-то мелькнуло. Что-то, что он, кажется, и сам не слишком хотел показывать.
– Спасибо. За ночь.
Я поняла, что за операцию. За то, что вытащила.
– Это моя работа.
– Знаю. Все равно – спасибо.
В коридоре остановилась и прислонилась спиной к стене, к той же, что вчера. Закрыла глаза на три секунды.
Вот этого я и боялась.
Не грубости. Не дерзости. Не взглядов, от которых горят щеки. Того, когда за броней вдруг проглядывает что-то живое, что-то настоящее. Короткая, почти случайная фраза и ты вдруг видишь не трудного пациента, а человека, который только что лежал в операционной и не знает, живы ли его люди.
Этого я не умею не замечать. Никогда не умела.
Именно это когда-то и сломало меня в первый раз, я видела людей насквозь, чувствовала их боль, как свою. Думала, что это сила. Оказалось – уязвимость.
Открыла глаза, отошла от стены. В конце коридора молодой лейтенант Вершинин, коллега из соседнего отделения, розовощекий, смешливый шел мне навстречу и уже улыбался той улыбкой, с которой он улыбался мне последние две недели.
– Марина Васильевна, доброе утро. Вы сегодня… – он сделал паузу, подбирая слово, – очень хорошо выглядите.
– Доброе, Вершинин, – сказала, не замедляясь. – У вас обход через десять минут.
– Я помню. Я просто хотел спросить, вы не против, если я загляну к вам на кофе после?
Я уже почти прошла мимо, когда краем глаза увидела: дверь третьей палаты приоткрыта. И в этой щели был серый прищуренный взгляд.
Капитан смотрел на Вершинина.
Не на меня. На него. И в этом взгляде было что-то такое холодное, такое абсолютно нехорошее, что лейтенант, почувствовав его каким-то шестым чувством, чуть запнулся на полуслове и оглянулся.
– Это пациент из третьей, – сказала спокойно. – Ему нужен покой. И вам рекомендую не задерживаться у его палаты.
Вершинин кивнул и поспешил дальше. Я подошла к двери и потянула ее – плотно закрыть.
– Вам нельзя напрягаться, – сказала я в щель. – Это включает зрительный контакт с намерением убить.
За дверью – тишина. Потом:
– Он к тебе клеится.
– Это не ваше дело, капитан.
– Он тебе не подходит.
Закрыла дверь, постояла секунду. И почувствовала, как сердце снова делает то, чему я уже несколько раз приказала прекратить – ускоряется. Без причины. Без разрешения.
Развернулась и пошла по коридору ровно, спокойно, профессионально. Внутри – пылало.
Это просто пациент,– сказала я себе в третий, в четвертый, в пятый раз.
Глава 3
Третья ночь дежурства всегда самая тяжелая.
Не первая. В первую ты еще держишься на адреналине и кофе. Не вторая. Во вторую работает упрямство. Третья – это когда тело начинает честно говорить тебе, что оно думает о твоем выборе профессии.
Ноги гудят, глаза щиплет. Мысли становятся медленными, тягучими, как мед из холодильника. Было около полуночи, когда я взяла лоток с перевязочным материалом и пошла в третью палату.
Плановая перевязка была рутиной. Я делала это тысячу раз. Людей не хватало, многие в отпуске, лето, прекрасная пора, только не для меня.
Я говорила себе именно это, пока шла по темному коридору мимо поста дежурной медсестры, мимо закрытых дверей, мимо тихого гудения ламп дневного света, которые ночью казались особенно холодными. Плановая перевязка, ничего особенного.
Постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.
Палата была погружена в полумрак, горел только ночник над кроватью, маленький, желтый, отбрасывающий мягкий круг света. Капитан не спал, лежал на спине, закинув здоровую руку за голову, и смотрел в потолок с таким видом, будто потолок был виноват в чем-то серьезном.
Когда я вошла, он повернул голову.
– Поздно для визитов, доктор, – голос был тихим, без обычной дерзости.
– Перевязка по расписанию, – поставила лоток на тумбочку, придвинула стул. – Как температура?
– Не знаю. Нормально.
– Это не медицинский ответ.
– Тридцать семь и шесть. Оля мерила в десять.
– Уже лучше, – надела перчатки, начала аккуратно снимать повязку с бока. Работала методично, привычно. – Лежите спокойно.
Он лежал спокойно.
Это само по себе было неожиданностью, за три дня я привыкла к тому, что любое мое прикосновение он встречает если не сопротивлением, то как минимум напряжением. Сейчас он просто лежал и смотрел в потолок.
Расслабленный, насколько вообще мог быть расслаблен такой человек. Это было похоже на то, как расслабляется большой зверь, который решил, что опасности нет. Не потому что доверяет, а потому что сам выбрал этот момент как безопасный.
Сняла повязку. Рана заживала хорошо, даже лучше, чем я ожидала. Организм этого мужчины работал с той же яростной упрямостью, с которой работал он сам. Я обработала края, проверила швы, начала накладывать свежий бинт.
И вот тогда я почувствовала это. Тепло.
Его тело было горячим даже при нормальной температуре: плотным, живым теплом, которое исходило от кожи и, казалось, заполняло все пространство вокруг. В ночной тишине, в маленьком круге желтого света, это тепло было очень ощутимым.
Я работала аккуратно, профессионально, и старалась не думать о том, насколько близко сижу. Насколько тихо вокруг. Насколько он большой даже лежа, даже с закрытыми глазами и раненый.
– Больно? – спросила, когда переходила к бедру.
– Нет.
– Тимофей Александрович.
Пауза.
– Терпимо.
– Я уже учу ваш словарь, – сказала. – «Нет» означает «да, но я не скажу». «Терпимо» означает «больно, но не критично». Что у вас означает «плохо»?
Он открыл глаза и посмотрел на меня. В полутьме его взгляд был мягче, что ли. Или просто ночь убирала часть брони.
– Не знаю, – сказал медленно. – Давно не говорил этого слова.
Не ответила, продолжила работать. Мы молчали несколько минут, это молчание было странным. Не неловким, как бывает между чужими людьми, которым не о чем говорить. Каким-то другим, плотным, наполненным.
– Ты всегда сама ходишь на ночные перевязки? – спросил наконец.
– Когда хочу убедиться в состоянии пациента – да.
– Значит, беспокоишься?
– Это называется профессиональная ответственность.
– Это называется беспокоишься, – повторил он. Без улыбки, но в голосе было что-то теплое.
Не ответила. Он снова замолчал. Я заканчивала перевязку бедра и вот здесь пришлось чуть развернуться, потянуться, чтобы зафиксировать бинт с внутренней стороны. Это был обычный рабочий момент, неловкий угол, неудобная позиция. Я потянулась, и моя рука легла на его бедро выше колена, просто чтобы придержать ногу.
Он не пошевелился.
Но что-то в нем изменилось, я почувствовала это раньше, чем успела понять. Мышцы под моей рукой стали другими. Не напряглись, нет. Скорее наоборот: как будто что-то отпустило и одновременно натянулось иначе.
Не подняла взгляд, продолжила работать.
– Маслова, – сказал тихо.
– Да.
– Ты когда-нибудь отдыхаешь?
– В другой жизни, наверное. А мы уже на «ты»?
– Уже давно. А в этой отдыхаешь?
Завязала последний узел, выпрямилась и наконец посмотрела на него. Он лежал и спокойно, внимательно смотрел на меня. Без охоты, без дерзости, просто смотрел.
– В этой жизни я работаю.
– Это не ответ.
– Это честный ответ.
– Ты одна? – спросил и сразу поправился: – В смысле – без семьи.
Медленно, дала себе секунду, сложила использованный материал в лоток.
– Это точно не входит в анамнез.
– Нет. Просто спрашиваю.
