Гуш повернулся в ту сторону.
— Там раньше корыто стояло.
— А сейчас что там стоит?
Я уже понимал ответ.
— Пим его переставил, — отозвался он. — Мыл.
Я закрыл глаза.
— Гуш, скажи мне одну вещь. Пеплогрив слепой? — выговорил я, не открывая глаз.
Пауза.
— Восемь лет как ослеп, — подтвердил Гуш и переступил с ноги на ногу.
Вот теперь я знал про этот заповедник всё, что нужно.
* * *
Двор был большой, полторы сотни шагов в поперечнике, и посреди него стояла туша.
Иначе не скажешь. Туша с телегу размером, покрытая слоистой серо-пепельной шкурой, с валиками жира на загривке и с мордой, похожей на утюг. Пеплогрив — так его называли, и я даже не пытался пока понять, вид это или прозвище конкретного животного. Он стоял мордой в северный угол и переминался.
Просто переминался. Взад-вперёд, десять сантиметров вперёд, десять назад.
Слепое стереотипное поведение. Я такое видел у медведицы, которую двенадцать лет продержали в бетонном загоне, и потом полтора года мы её вытаскивали, и не вытащили.
— Где сейчас это корыто?
Гуш молча пошёл к сараю. Вернулся, неся деревянную колоду литров на двести, при этом он нёс её один, как ведро.
Я отступил, чтобы не мешать.
— Ставь его ровно туда, где стояло. Не примерно. Точно.
Он поставил.
— Не туда, левее.
Я присел и показал ему борозду в земле.
— Вот этот след — от него. Он подходил с этой стороны. Сдвинь на ладонь.
Гуш сдвинул.
И вот тут это со мной случилось в первый раз по-настоящему.
Я стоял в двадцати шагах, смотрел на слепую тушу, и вдруг — не увидел, не услышал, а как будто почувствовал в груди что-то чужое.
Растерянность. Голая, тупая, огромная. Мира нет. Мир был выучен наизусть, тридцать четыре шага до воды, двадцать один до стены, а теперь мира больше нет, кто-то его отменил, и теперь надо стоять, потому что если пойдёшь, то там пусто, а если пусто, то…
Я сел на землю.
Не картинно упал, а просто ноги перестали держать, и я плюхнулся в мокрую траву, а в горле начало першить.
— Господин, вам плохо? — забеспокоился Гуш, шагнув ко мне.
Я упёрся ладонью в мокрую траву.
— Погоди немного, сейчас пройдёт.
— У вас кровь идёт, — сообщил он и протянул мне обрывок холстины.
Я вытер нос рукавом, холстину не взяв. На рукаве остался кровавый след.
— Это нормально, не пугайся.
Ничего это не было нормально. Но это была вторая вещь, которую я про себя понял за трое суток. Первая: я в чужом теле в чужом мире. Вторая: у этого тела есть что-то, чего у меня раньше не было, и оно включалось само, без спроса, и от него шла носом кровь.
Пеплогрив тем временем повёл башкой.
Потянул воздух. Сделал шаг. Ещё шаг. Ткнулся мордой в колоду — и с грохотом начал пить.
Пил долго. Минуты три.
Гуш смотрел на пьющую тушу.
— Три дня не пил, выходит.
— Выходит, что три.
Я поднялся с земли.
— Я не догадался, — признал он.
— Ты не обязан был догадаться, — возразил я и отряхнул колени. — Догадаться должен был тот, кто ведёт журнал. Журнала нет. Значит, догадаться было некому.
Гуш помолчал.
— Журнал теперь будет? — поинтересовался он, впервые повернувшись ко мне всем корпусом.
Я поднялся, вытер ладони о штаны и посмотрел на этот двор. На проплешины. На корыто. На слепую тушу, которая пила воду, потому что кто-то наконец поставил колоду на прежнее место.
— Будет, с сегодняшнего дня, — пообещал я и записал первую строку прямо на обороте вчерашней описи.
* * *
Пима я нашёл на четвёртом дворе, где он сидел на перевёрнутом ведре с видом человека, который уже всё про свою жизнь понял.
Четырнадцать лет, руки-жерди, шея, из которой торчат ключицы, и рыжина, доставшаяся явно не от Мавры.
— Это ты вчера корыто мыл? — начал я, останавливаясь над ним.
Пим на всякий случай встал с ведра.
— Я его мыл.
— А зачем ты его мыл?
— Так грязное же было! — выпалил он, отступая на полшага.
— Правильно сделал.
Пим поднял голову. Он явно готовился к другому.
— Правильно, что грязное мыть надо, — повторил я и кивнул в сторону второго двора. — Неправильно, что ты не вернул его на место. Он слепой. Он мир помнит наизусть. Ты переставил корыто, а он три дня не пил.
Пим побледнел так, что веснушки стали отдельно.
— Я про это не знал, честное слово.
— Знаю, что не знал, потому и объясняю.
Я сел рядом с ним на землю, потому что стоять над ребёнком и объяснять — это не разговор, это выволочка.
— Пим, слушай сюда. У меня к тебе просьба, и она серьёзная, ты не отмахивайся. Я не всё успею увидеть. Тут шесть дворов, я один и у меня в голове ноль. Если ты что-то заметил — что зверь не так пошёл, не так лёг, не так поел, — ты мне говоришь. Немедленно. Даже если тебе кажется, что ерунда. Даже если ты сам напортачил. Особенно если ты сам напортачил.
Пим ковырял носком сапога землю.
— А ругать за это не будете?
— Буду ругать, не обольщайся, — признал я, не отводя взгляда. — Но за то, что промолчал, буду ругать сильно хуже.
Он подумал.
— А если я вам скажу, что в прошлом месяце разбил окно в зимовнике и свалил на ветер? — выговорил он наконец.
— Вот с этого мы и начнём, — решил я, поднимаясь и отряхивая штаны. — Пошли смотреть, что там с окном.
* * *
Гонец приехал в полдень.
Верхом, в мокром плаще, с сумкой на боку, и по тому, как он держался, я сразу понял: не с добром. Люди, которые везут хорошее, слезают с лошади иначе.
— Барон дан Реннел? — уточнил он, не слезая с седла.
— Он самый.
Я вышел из-под навеса ему навстречу.
Он протянул мне трубку, запечатанную зелёным. Я расписался — рука вывела подпись Тобиаса раньше, чем я успел подумать, как она выглядит.
Я разглядывал печать.
— Ответа дожидаться будете?
— Ответ тут не предусмотрен, — отозвался гонец и уже разбирал поводья. — Это извещение, — добавил он и уехал.
Я сломал печать прямо во дворе, потому что ждать до кабинета было выше моих сил.
Извещение было составлено красиво. Я даже позавидовал — у нас в питомнике так писать не умели.
Купеческий консорциум «Солнечный Кряж», в лице поверенного, уведомляет барона Тобиаса дан Реннела о выкупе долговых обязательств последнего у ростовщического дома Кернель, а равно и о намерении в трёхмесячный срок инициировать пересмотр королевской грамоты на предмет соответствия Реннельского Урочища заявленному в грамоте назначению.
Дальше шло приложение. Опись. С цифрами.
Их опись.
По их сведениям, в Урочище на текущий момент содержалось девять видов из одиннадцати заявленных в грамоте. Из них четыре — единичными особями. Двух видов не было вовсе.
Я стоял посреди двора с бумагой в руках, и до меня медленно доходило.
Они знали численность.
Я, хозяин, три ночи считал свечные огарки и не мог заполнить графу. А они знали.
Мавра стояла на крыльце и вытирала руки о передник.
— Мальчик мой, что там за бумага? Чего пишут-то?
— Пишут, что мы плохо соответствуем.
Она спустилась на ступеньку ниже.
— Кому это мы не соответствуем?
— Самим себе, Мавра.
Я сложил извещение вчетверо и убрал во внутренний карман. Интуиция меня внов не подвела…
* * *
Он пришёл ночью.
Я снова сидел в кабинете и вновь с последней свечой, а на столе передо мной лежало извещение и рядом мой четвёртый лист, где двести восемьдесят шесть медяков и пуговица.
