Илария поднялась, накинула плащ и, пока завязывала тесёмки, тихо обронила мне у двери:
— Она соврала.
— Я заметил.
— Тобиас, я вам вот что скажу, и не обижайтесь, — девушка затянула узел. — Мне тут очень не нравится. Не вы. Тут.
— Мне тут тоже не нравится.
Я придержал ей дверь, а затем, когда она уже была крыльце, добавил:
- Мне тоже...
* * *
Кеша лежал там, где и всегда, и по нему было видно, что он всё слышал от первого слова до последнего.
— Ксаверий.
Слушаю.
Я развернул тряпицу и положил перед ним на доски.
Дракон опустил башку. Понюхал — не носом, а как-то иначе, поводя ноздрями на расстоянии в пол-ладони. Долго рассматривал грань.
И я почувствовал — не через дар, он тут был ни при чём, а просто увидел, — как у него по загривку "прошло".
От основания черепа до лопаток. Как проходит по человеку, которому назвали фамилию, которую он двадцать лет не слышал. Как мурашки.
Убери это, — потребовал он и отвёл морду.
— Ты знаешь это клеймо.
Убери, Реннел.
Тряпицу я не убрал.
— Ксаверий, послушай меня. В крыле этой птицы девятнадцать лет сидел наконечник. Она родилась в закрытом дворе. Значит, стрелял кто-то, кто был внутри. Я хочу знать кто.
Дракон медленно поднял голову и посмотрел на меня.
Жёлтый глаз с горизонтальным зрачком, и в нём не было ничего от вчерашнего насмешливого крючкотвора.
Ты хочешь знать слишком многое, — заметил он и поднял голову.— Ты хочешь знать про восемь строк. Ты хочешь знать про клеймо. Реннел, тебе через два с половиной месяца считать виды, у тебя их пять из шести, и у тебя один золотой девяносто четыре медяка. Ты уверен, что хочешь тратить голову на то, что случилось так давно?
— Я хочу знать, кто в моём заповеднике стрелял по животным.
В твоём заповеднике? — повторил Кеша.
И засмеялся — тем самым сухим кашлем, только на этот раз в нём не было ничего весёлого.
Хорошо, будь по-твоему,— уступил он наконец. — Тогда так. Я отвечу тебе на один вопрос из трёх. На один, Реннел, выбирай. Про строки, про клеймо или про то, зачем Марвейнам перекрёсток.
— Почему на один?
Потому что на два я не готов,— признался дракон очень просто, и мне от этой простоты стало неуютно.
Я стоял на крыльце с тряпицей в руке.
Из-под навеса доносился голос Иларии — она объясняла Пиму, как менять повязку, и объясняла второй раз, потому что первый он не запомнил. Мавра гремела чугунами, отмывая их от кипятка. Гуш нёс стол обратно, один, придерживая столешницу подбородком.
Кисейница спала на соломе в корзине, и у неё больше ничего не болело.
Я убрал тряпицу в карман.
— Тогда рассказывай про Марвейнов.
Правильный выбор, — одобрил Кеша и поднялся.— И вот тебе за него первое: они уже здесь.
— В смысле?
В смысле — на прошлой неделе через Урочище прошли двое. С юга, через болотную сторону, где ограды нет полверсты. Шли не таясь, с мерной цепью. Мерили от восьмого камня к четвёртому.
Я почувствовал, как у меня похолодели пальцы.
— Ты видел и молчал?
Я видел и ждал, — не согласился дракон. — Пока ты начнёшь задавать вопросы. Ты начал вчера. Сегодня третий день, как я тебя знаю, и ты за это время сделал больше, чем твой дед за девять лет. Так что нет, Реннел, я не молчал. Я проверял.
Он поднялся, потянулся и пошёл с крыльца.
Мерная цепь у камней означает одно,— обронил он на ходу, не оборачиваясь. — Они не собираются ждать аудитора. Они все решили.
Глава 4
Повязку сняли на девятый день.
Все девять дней её менял Пим — сам, дважды в сутки, утром и перед закатом, и я к нему в это время не лез. Первые два раза стоял рядом, потом стоял в трёх шагах, потом стал уходить.
На пятый день он подошёл ко мне с очень серьёзным лицом.
— Господин Тобиас, у меня к вам дело, — начал он, комкая в руках шапку.
Я отложил перо.
— Что у тебя за дело?
— Мне надо, чтобы вы сами посмотрели, — выговорил Пим. — Мне кажется, я все делаю правильно, но вдруг нет?
Я поднялся из-за стола.
— Что именно тебе не нравится?
— Вокруг шва стало розовое, — доложил он и провёл пальцем по своей руке, показывая. — Не красное, а розовое. И тёплое.
Я пошёл смотреть.
Вокруг шва было розовое, не красное, и тёплое ровно настолько, насколько положено на пятый день. То есть всё шло правильно, а мальчишка за пять дней научился отличать нормальное заживление от воспаления, потому что смотрел на него дважды в сутки и никто не внушил ему, что это скучно.
Я выпрямился.
— Правильно видишь, так и должно быть. Если станет красное, горячее и она начнёт отдёргивать — зовёшь немедленно, хоть ночью.
— А если я вас зря разбужу среди ночи? — засомневался он.
— За «зря разбудил» я тебе спасибо скажу.
Я положил руку ему на плечо. За «постеснялся разбудить» я тебя выгоню.
Он покивал.
И, судя по всему, поверил и в первое, и во второе.
* * *
У меня наконец появилась племенная книга.
Начал я её на третий день после операции, из чистой злости: перечитывал перед сном записи предков — те самые двенадцать тетрадок за двести лет, и наткнулся на строку «пеплогриву давали свёклу, ел плохо». Без даты. Просто так, посреди страницы.
Я встал, оделся, спустился и до утра расчерчивал.
Взял конторскую книгу из тех, что нашлись в шкафу — чистую, куплена явно на будущее и лежала лет тридцать. Разграфил: дата, особь, возраст, вес, корм задано, корм съедено, стул, поведение, лечение, кто наблюдал.
Последнюю графу я добавил не сразу. Сперва подумал, что она лишняя.
Потом подумал ещё раз и понял, что она главная.
Потому что если под наблюдением стоит подпись, то у наблюдения появляется автор. А у автора — самолюбие. А самолюбие — единственная сила, которая заставляет людей вносить записи ежедневно, а не когда вспомнится.
Первым в графе «кто наблюдал» расписался Пим. Печатными буквами, старательно, с нажимом. Я потом видел, как он этот разворот показывал Мавре.
Мавра на это отозвалась: «Ну и чего? Написал и написал».
И весь вечер ходила довольная.
* * *
Заодно я наконец обошёл все шесть дворов подряд, с книгой, и завёл на каждый вид отдельный разворот.
На это ушло четыре дня, и за четыре дня я узнал про своё хозяйство больше, чем за предыдущие три недели, потому что раньше я ходил туда, где "горело", а теперь пошёл по порядку.
Третий двор. Одиннадцать мунликов на площадь, рассчитанную, по моим прикидкам, особей на восемь. Они грызлись. Не всерьёз — но у двух самок были потёртые холки, а это первый признак того, что зверь постоянно "уступает дорогу".
Расселять было некуда. Я записал: «Перенаселение, 11 на 8. Требуется четвёртый двор. Стоимость — не считал, потому что нет смысла».
Пятый двор. Три копуна, все самцы, все взрослые. Норы в углу, глубокие, с валиками. Выходили они раз в сутки, оглядывались и уходили обратно, и за четыре дня я так и не увидел ни одного дольше пяти секунд.
Прудовые скользни. Их я вообще не смог посчитать. Записал «около сорока» и приписал: «Способ учёта не разработан. Придумать».
Сосновый. Тот, которого никто не видел.
По словам Гуша выходило: ночной, один, старый, живёт в кроне за прудом. Я две ночи просидел под этой сосной с фонарём, накрытым тряпкой, и не увидел ничего. На третью ночь я услышал — что-то прошло надо мной, очень близко, и я не услышал ни звука крыльев, только воздух.
Записал: «Присутствие подтверждено. Вид не установлен. Наблюдение не удалось».
И приписал: «Не лезть. Он тут дольше меня».
* * *
А на четвёртый день я нашёл Гортензию.
То есть я знал, что она есть — она числилась в описи палаты, — но я полагал, что она живёт в каком-нибудь из дворов, и три недели не мог сообразить, в каком.
Она жила в библиотеке.
Библиотека в господском доме была на втором этаже, не топилась с позапрошлого года, и я туда заходил один раз в первую неделю, чтобы оценить, можно ли продать книги. Оказалось, нельзя: половина отсырела.
Теперь я зашёл второй раз — искать записи о видах.
И на стене, между шкафом и окном, на высоте моего плеча, сидела улитка.
Размером с колесо от телеги.
Я сел на пол.
Я не испугался — я просто сел, потому что ноги в тот месяц вообще принимали решения раньше меня. Она была серо-перламутровая, панцирь в разводах, тело под ним медленно двигалось, и она ползла — очень медленно, но ползла — вдоль верхней полки.
Я просидел на полу минут сорок и за сорок минут понял, что она делает.
Она проходила вдоль корешков. Останавливалась. Иногда шла дальше. Иногда сдвигалась к книге, лежавшей плашмя, и переползала через неё.
И там, где она переползала, на открытой странице оставался след — не слизь, а тонкий матовый оттиск, будто провели пальцем по запотевшему стеклу.
Я снял книгу с полки и посмотрел.
Это была приходно-расходная тетрадь за пятьдесят восьмой год. Раскрытая на развороте, где шли записи по кормам.
И оттиск лежал ровно на строке: «мунликам двор третий тесно, буде расширить».
