— Помер он, — отозвалась Мавра просто и разгладила скатерть. — Восемь лет назад. Грудная болезнь. Жена его через год за другого пошла, а Пимку мне оставила, потому что новому Пимка не сдался. Так что не жалей меня, я это давно отжалела.
Я молчал.
— Ты спрашивай, чего пришёл, — подтолкнула Мавра. — Ты ж не про Мартина сюда ответы получать явился.
Я кинул.
— Когда ты про него узнала?
— На шестнадцатый год узнала, — отозвалась Мавра. — Он к тому времени уже пятнадцать лет промышлял. Пятнадцать, мальчик мой. Я в одном доме с ним спала.
— И как ты это узнала?
— Узнала дурацки, — хмыкнула она и подлила себе сама. — Он мне на именины подвеску принёс. Серебряную, с камушком. Я обрадовалась как дура, а потом посчитала. У него восемь золотых в год, из них шесть на дом. Подвеска — золотой с четвертью. Я ему говорю: откуда? Он говорит: скопил.
— И ты ему поверила?
— И я ему поверила, — подтвердила Мавра. — Полгода верила. А потом он мне на Мартиновы именины сапоги справил. Хорошие сапоги, барон, ты таких не носишь.
Она допила кружку и отставила.
— Тогда я и пошла в его флигель, когда он на болоте был. И нашла тетрадь.
— Ты разве умеешь читать?
— Я, мальчик мой, тридцать лет в этом доме приходные списки веду, — отчеканила Мавра с достоинством. — Конечно, умею.
— И что ты тогда сделала?
— А вот тут ты будешь мной недоволен, — предупредила Мавра.
— Я тебе не судья, Мавра.
— Зато ты мне хозяин, — не согласилась она и посмотрела мне в лицо. — Я ничего не сделала. Шесть лет.
Я не нашёл, что ответить.
— Шесть лет, — повторила Мавра. — Я знала и молчала. И ела с этих денег, и сына на них растила, и на Мартине была рубаха, купленная за кисейницу. Так что ты, барон, если хочешь меня выгнать — выгоняй, я в своём праве не буду спорить.
— Мавра, никто тебя не гонит.
— Я говорю как есть, не перебивай, — отрезала она.
— Мавра, почему ты шесть лет молчала?
Она смотрела в кружку.
— Потому что его бы повесили, — отозвалась она, глядя в кружку. — Не выпороли. Не выгнали. Повесили бы, барон, тут за одну кисейницу из королевского собрания — виселица, а он их четырёх взял. И я бы осталась вдовой висельника с мальчишкой на руках. Вот почему.
— Теперь мне понятно.
— Ничего тебе не понятно, — не согласилась Мавра без злости. — Тебе двадцать один. Тебе кажется, что если правда, то надо говорить. А правда, мальчик мой, она такая: скажешь — и всё, и обратно не заберёшь, и живи потом.
Я налил ей четвёртую.
Себе не стал.
— Что случилось на шестой год?
Мавра долго не отвечала.
— Кисейницы и случились, — выговорила она наконец. — Их было девять. Он взял четвёртую. И я поняла, что он их доберёт. Не сразу, по одной, но доберёт, потому что за них платят больше всего, и потому что он к тому времени уже не мог остановиться. Это, барон, как пить. Первые годы он с болота брал, дикого. Потом со дворов начал.
— И ты пошла к барону.
— Не к барону я пошла, — отозвалась Мавра.
— А к кому же ты пошла?
Мавра посмотрела на дверь. На пустой дверной проём, в котором никого не было, потому что Кеша с вечера ушёл к прогалине.
— К ящерице этой и пошла, — обронила она, кивнув на пустой дверной проём.
Я поставил кружку.
— Ты пошла к Ксаверию.
— К нему самому, — подтвердила Мавра.
— Но почему именно к нему?
— А к кому мне было идти? — с она. — К барону? Барон бы позвал стражу, и всё. Он мужик был неплохой, твой дед, но простой, как оглобля: узнал — доложил — повесили. А этот... — Она пожевала губами. — Этот всегда всё считал. Я подумала: он посчитает.
— И что он тебе ответил?
— Он меня выслушал, — отозвалась Мавра. — Молча. Ни слова не сказал, пока я всё не выложила. А потом говорит — он же в голове говорит, ты знаешь, — говорит: «Женщина, ты понимаешь, что просишь меня скрыть кражу из королевского собрания?» Я говорю: понимаю. Он говорит: «Тогда условия».
— И какие же он поставил условия?
— Условий было три, — отозвалась Мавра и загнула палец. — Первое: Хольт уходит. Не завтра — сегодня, ночью, и никогда не возвращается, и никто не знает куда. Второе: я остаюсь в доме и работаю в нём до смерти, и не за жалованье, а за то, что молчу. Третье...
Она замолчала.
— Мавра, что было третье?
— Третье — что он покроет недостачу сам, — договорила Мавра. — Чтоб в книгах сошлось. Чтоб никто никогда не спросил, куда делись четыре кисейницы и всё остальное.
Я очень медленно поставил кружку на стол.
— Восемь строк «внесено».
— Чего восемь строк? — не поняла она.
— В приходной книге восемь строк «внесено». Без пояснения. Общей суммой около трёхсот золотых, за сорок лет.
— Значит, восемь их было, — отозвалась Мавра и пожала плечами. — Я не считала. Он мне не отчитывался.
* * *
Я сидел и складывал.
Триста золотых за сорок лет. Восемь раз. Каждый раз — дыра в книге, которую надо закрыть, чтобы никто не поднял вопрос. Каждый раз — золото, которое он отдал.
А ведь золото было единственное за счет чего могут расти драконы. Кеша как-то вскользь упомянул об этом, но я тогда не придал его словам особого значения.
Я подался вперёд.
— Мавра, а он был большой?
— Кто у нас был большой? — не поняла она.
— Ксаверий. Когда ты пришла в дом, какого он был размера?
Мавра подумала.
И показала рукой.
Подняла ладонь вровень с притолокой, а потом отвела вторую в сторону, шагов на пять, и я сидел и смотрел на этот жест, и у меня по спине шло холодом.
— Вот такой примерно, — выговорила Мавра, не опуская рук. — Он через ворота не проходил. Ему в парке место расчищали, чтоб лежать.
— А сейчас он размером с лошадь.
— С лошадь, всё верно, — согласилась Мавра и опустила руки. — Он тает, барон. Всю жизнь, сколько я его знаю, тает. Я думала, они все так. Стареют и усыхают, как люди.
— Драконы так не стареют, Мавра.
— Я это давно поняла, — отозвалась она. — Годам к пятидесяти и поняла.
* * *
Я отставил пустую кружку.
— Он ушёл в ту же ночь?
— В ту же самую ночь, — подтвердила она.
— Ты с ним перед уходом говорила?
— Говорила, с полчаса, — отозвалась Мавра. - Он сначала не верил, что это я. Всё спрашивал: кто донёс, кто донёс. А потом понял и перестал спрашивать.
— И что он тебе сказал напоследок?
Мавра помолчала.
— «Ты меня убила, Мавра». Взял мешок и ушёл, - ответила собеседница и я заметил как дрогнули ее сухие руки.
— А ты что сделала?
— А я утром встала и пошла топить печь, — отозвалась Мавра. — Потому что Мартину девять лет было и его надо было кормить.
Она взяла кружку, посмотрела в неё и поставила обратно.
— Сыну я сказала, что отец нас бросил. Сорок лет он так и думал, и помер так думая. И это, барон, вот это самое — не то, что я мужа выгнала, а то что сыну соврала, — вот это я до сих пор ношу.
* * *
Мы молчали, наверное, минут пять.
За окном шёл дождь. В печи трещало. Где-то в глубине дома скрипнуло — дом был старый, он всё время скрипел сам по себе, и я к этому уже привык.
— Мавра, ты в первый вечер сказала мне, что осталась в доме, потому что тебе идти некуда.
— Так и сказала, было дело, — подтвердила она.
— А ведь это неправда.
— Это неполная правда, — поправила Мавра. — Мне и правда идти некуда. Но я бы нашла куда, барон, за сорок семь лет-то. Меня Овески звали, ещё старый барон звал, потом Дербен звал в лавку, у него жена померла. Звали.
— Почему же ты не пошла?
Мавра посмотрела на меня.
— Я обещала, до самой смерти, — отозвалась она, глядя мимо меня.
— Обещала Ксаверию?
— Себе я обещала, — поправила Мавра. — Ящерица бы меня отпустила давно, он уж лет двадцать как говорит: иди, женщина, ты своё отработала. Я не иду.
Она встала, собрала кружки и понесла к лохани, и я услышал, что голос у неё изменился — стал обычный, домашний, ворчливый, будто ничего не было.
— И вот что, мальчик мой. Я тебе всё это выложила не для того, чтоб ты меня жалел. Жалеть меня не надо, я в своей жизни всё сама выбрала, кроме того, что Мартин помер.
— Я тебя понял, Мавра.
— Ничего ты не понял, — не согласилась она, собирая кружки. — Ты сейчас пойдёшь и начнёшь его искать.
Я промолчал.
