— Вот и я про то же, — заключила Мавра, унося кружки к лохани.
Свой вопрос я задал не сразу.
— Мавра, он жив?
Она мыла кружки и не оборачивалась.
— Не знаю я, жив он или нет, — отозвалась она, не оборачиваясь.
— Мавра, скажи мне правду.
— Это и есть правда, не знаю, — не уступила она. — Двадцать два года не знаю и не искала. Только...
— Только что?
— Только через восемь лет после того, как он ушёл, — продолжила Мавра, — Мартин заболел. И лекарь сказал: везите в Кальтен, там есть человек, который лечит грудную, но он берёт сорок золотых.
Я замер.
— И что ты сделала?
— А у меня их не было, — отозвалась Мавра. — И к ящерице я не пошла, потому что стыдно было второй раз. И я пошла к Дербену, и он мне дал восемнадцать под честное слово, и я сидела на кухне и считала, где взять остальные двадцать два.
Она поставила кружку на полку.
— А наутро под дверью лежал кошель, — договорила Мавра и поставила кружку на полку. — Двадцать два золотых. Ровно. Ни медяком больше.
Я поднялся из-за стола.
— Кто его туда положил?
— Не знаю я, кто, — отозвалась Мавра. — Может, ящерица. Он бы мог, он всё видит. Я его спрашивала. Сказал: не я.
— А может, это был он?
— Может, и он, — не стала спорить Мавра.
Она обернулась наконец, и глаза у неё были совершенно сухие, и от этого стало хуже, чем если бы она плакала.
— Мартина это всё равно не спасло, — произнесла она, обернувшись. — Тот человек в Кальтене взял сорок золотых и лечил его четыре месяца, и он всё равно помер. Так что, барон, я тебе так скажу: я двадцать два года не знаю, живой мой муж или нет, и не знаю, кто положил тот кошель, и мне уже, честно говоря, всё равно.
— Мавра, тебе не может быть всё равно.
— Всё равно, и не спорь, — отрезала она твёрдо. — А вот тебе — нет. И это твоё дело, и я тебе мешать не стану, ты хозяин.
Она сняла с гвоздя фартук и стала завязывать.
— Только Пимке про это не говори, — попросила Мавра, завязывая фартук. — Пока я жива — не говори. Он мальчишка хороший, но он сейчас в наёмники собрался, а если узнает, что дед у него был вор и что бабка деда выгнала, он от нас уйдёт не в шестнадцать, а завтра. И я его больше не увижу.
— Не скажу ему ни слова.
— Обещаешь?
— Обещаю, - ответил я и тут же понял, что только что взял на себя ровно то, что она несла сорок лет.
Мавра, кажется, поняла это раньше меня.
— Вот теперь ты в семье, — заключила она и отвернулась к печи.
* * *
Она ушла спать в четвёртом часу, а я остался в кухне.
Сидел, смотрел на две пустые бутылки и на штопку, которую она так и не доделала, и складывал в голове то, что теперь знал.
Складывалось скверно.
Егерь брал зверя шестнадцать лет. Мавра знала шесть из них. Дракон знал последние — сколько? И покрывал недостачу восемь раз. Барон, мой дед, не знал ничего и, судя по всему, до смерти считал, что кисейницы вымирают сами.
То есть в этом поместье двое из троих взрослых знали, что происходит, и оба молчали, и делали это из соображений, которые я положа руку на сердце, не могу назвать подлыми.
Я взял племенную книгу.
Открыл на чистом развороте и написал сверху: «Кисейницы. Ретроспектива».
И стал восстанавливать.
Девять особей на момент, когда Мавра пришла в дом. Четыре взяты Хольтом — по её словам, за шесть лет. Значит, осталось пять. Наша — девятнадцати лет, родилась здесь, значит, от кого-то из этих пяти.
Пять минус наша — четыре. Куда делись четыре?
Записей нет.
Я сидел над этим разворотом до рассвета и в итоге написал внизу три строки:
«Из девяти особей четыре изъяты егерем (свидетельство М., достоверность высокая). Судьба остальных четырёх неизвестна. Записи отсутствуют».
«Гибель вида не была стихийной. Вид был выбран».
И третью, которую потом дважды хотел зачеркнуть и не зачеркнул:
«В доме двести лет никто ничего не записывал. Это не халатность. Это, просто удобно».
* * *
Мавра встала в шесть, как всегда, и застала меня за столом.
Посмотрела на бутылки. На книгу. На меня.
— Не ложился.
— Не ложился.
— Дурак ты, — определила Мавра и пошла ставить чайник.
Потом остановилась.
— Мальчик мой.
— Что такое, Мавра? — отозвался я, не поднимая головы от книги.
— Ты вчера меня об одной вещи не спросил, — заметила она. — А я всю ночь думала, спросишь или нет.
— О чём я тебя не спросил? — уточнил я.
Мавра стояла к печи спиной и это было на нее не похоже.
— Ты не спросил, почему я не ушла из дому, когда узнала, — пояснила она, не оборачиваясь. — В шестьдесят шестом. У меня муж на виселицу шёл, если б открылось. Мне бы бежать надо было с мальчишкой, а я осталась в том же доме, при том же бароне, ещё сорок семь лет.
Я закрыл книгу.
— Я думал, что и так понял.
— И что ты понял?
— Что ты дала слово дракону.
— Дала, было такое, — подтвердила Мавра. — А до слова-то, мальчик мой?
Я молчал.
— До слова я три дня ходила и думала, — продолжила Мавра, гремя заслонкой. — И знаешь, чего я боялась? Не виселицы. Я боялась, что уеду, а зверьё-то останется.
Она обернулась.
— Мне их жалко было, вот и всё, — выговорила Мавра почти сердито, будто оправдывалась. — Дура старая. Своя жизнь под откос, сын без отца, а я стою на кухне и думаю: уеду — кто ж их кормить будет, барон, что ли? Он и не знал, чем их кормят.
Я сидел и смотрел на неё.
— Мавра, ты сорок семь лет держала этот дом ради животных?
— Я этого не говорила, — открестилась Мавра, отворачиваясь.
— Ты это только что и сказала.
— Я сказала, что мне их жалко было, — отрезала она. — Это разное. Чайник поставила, садись.
И больше к этому разговору мы не возвращались — ни в тот день, ни, кажется, вообще никогда.
Глава 8
Утром я взял племенную книгу, перевернул её задом наперёд и начал новый раздел с конца.
Так делали у нас в питомнике с рабочими тетрадями: с начала — то, что было, с конца — то, что надо. Встречаются они где-нибудь в середине года, и по тому, где встретились, видно, как ты сработал.
Я написал сверху: «Что нужно».
И стал считать.
Ограда, болотная сторона.Полверсты. Столбы через сажень — двести двадцать штук. Свои у нас на двадцать саженей, дальше покупать. С доставкой, жердями и работой — девяносто восемь золотых, если Гуш прав, а Гуш обычно прав.
Настил подогреваемый, пеплогриву.Сорок.
Расселение мунликов, третий двор.Тридцать.
Крыша зимовника. Двадцать два, и это если латать, а не перекрывать.
Корма до зимы.Шестьдесят четыре.
Жалованье.Мавре не платили одиннадцать месяцев, Гушу — семь. По уговору выходило сорок два золотых, и это была та строка, которую я приписал последней и от которой мне было хуже всего.
Итого: двести девяносто шесть золотых.
Наличными в кошеле: двадцать один и восемь.
Я посидел над этим листом, потом внизу приписал ещё одну строку — «Открыть тропу: ?», а затем пошёл ставить столбы, потому что от сидения над листом столбы не появляются.
* * *
Столбы мы с Пимом и Гушем ставили три дня.
Двадцать саженей. Восемь столбов. Смешно — на фоне полуверсты это даже не начало, это заявление о намерениях.
Но работа эта мне нравилась. Я забыл, до чего это правильное занятие — копать яму, ставить в неё столб, выверять по бечёвке и трамбовать. У меня к концу первого дня отваливались руки, и я понял, до какой степени тело Тобиаса дан Реннела не держало ничего тяжелее пера.
— Господин Тобиас, а вы вообще-то слабый, — заметил Пим на второй день, вгоняя лопату в землю.
— Спасибо тебе за наблюдение.
Разгибаться я не стал.
— Не, я не в обиду. Я к тому, что вы за три дня уже быстрее копаете, чем в первый.
— Это называется втянуться.
Я наконец разогнулся.
— А долго обычно втягиваются? — заинтересовался он.
