Я остановился.
За три недели это была самая длинная одобрительная речь, которую я от него слышал, и честно говоря, мне от неё стало легче, чем от двадцати одного золотого.
— Спасибо, Гуш.
— Только ограду ставить надо, — добавил он, шагая дальше.
— Надо, я знаю.
— Сто золотых.
— Я это прекрасно знаю.
Гуш думал шагов десять.
— У Ксаверия они есть, — обронил Гуш, не сбавляя шага.
Я споткнулся.
Я остановился.
— Что ты сейчас сказал?
— Я говорю, у Ксаверия они есть, — повторил Гуш терпеливо. — В подвале, под зимовником. Он туда ходит.
Я стоял в мокром ольшанике, в темноте, и в кухонном окне впереди горел огонёк, и в этом окне сидела семидесятилетняя женщина, которая двадцать два года назад что-то узнала про егеря с тремя чёрточками и кружком.
— Гуш, а ты откуда знаешь про подвал?
— Так я ему там дверь чинил, — отозвался Гуш и пошёл дальше. — В позапрошлом году.
Глава 7
Я ждал четыре дня.
Не из деликатности. Просто дом три недели работал так, что мы с Маврой ни разу не оказались в одной комнате наедине дольше, чем на две минуты: то Пим, то Гуш, то Илария, то надо разгружать, то надо перевязывать, то кто-то приезжает.
За эти четыре дня я, надо признаться, извёлся.
Я двадцать раз проговорил про себя, как начну. Заходов у меня набралось четыре, и все четыре были плохие.
Первый: спросить прямо. «Мавра, кто такой Хольт?» Отпадал сразу — она бы ушла к печи, и всё.
Второй: зайти через Фойта. «Мне Фойт рассказал, что...» отпадал, потому что перекладывать на Фойта было подло, а она бы это мгновенно поняла.
Третий: положить перед ней обломок и промолчать. Отпадал, потому что это дешёвый приём, который я видел в кино и который в жизни делает только хуже.
Четвёртый — тот, который я в итоге и применил и придумал его не сам.
Его придумал Кеша, причём, как обычно, не собираясь помогать.
Реннел, ты четвёртый вечер ходишь по кабинету.
— Хожу четвёртый вечер.
Ты собираешься её допрашивать.
— Я собираюсь с ней просто поговорить.
Я всё-таки остановился.
Ты собираешься её допрашивать,— не согласился Ксаверий Аргентум Третий. — И она это увидит на первой фразе, потому что ты, Реннел, за месяц не научился врать даже слегка. И тогда ты получишь молчание, и на этом всё кончится, потому что второй раз она к этому разговору не подойдёт.
— Ксаверий, ты пятый день слушаешь, как я хожу, и молчишь.
Я обдумывал, стоит ли вмешиваться.
— И что же ты надумал?
Что вмешаться стоит, — отозвался дракон. — Потому что ты всё испортишь.
Он потянулся и лёг поудобнее на пороге.
Слушай. Ты хочешь получить от неё правду. За правду надо платить, а тебе платить нечем: денег у тебя нет, услуг ты ей не оказал, положение у тебя такое, что она тебя скорее жалеет. Значит, платить придётся тем, что у тебя есть.
— И что же у меня есть?
Ты знаешь про вино,— напомнил Кеша.
Я остановился посреди кабинета.
— Это самый настоящий шантаж.
Это, Реннел, ровно наоборот,— возразил дракон. — Шантаж — это когда ты приходишь и говоришь: я знаю про вино, рассказывай про Хольта. А я предлагаю тебе прийти и сказать: я знаю про вино и мне всё равно.
— И что это меняет?
И тогда у неё в руках окажется вещь, которую она сорок семь лет не получала ни от одного Реннела,— пояснил Ксаверий Аргентум Третий. — Право не оправдываться. Твой дед за пропавшую бутылку устроил бы разбирательство. Твой прадед высчитал бы из жалованья.
Он зевнул.
Впрочем, поступай как знаешь. Я в вашем доме на птичьих правах, - сказал он и я усмехнулся.
Про себя.
* * *
На четвёртый день сошлось. Пим ушёл с Гушем ставить новые столбы — не полверсты, конечно, а первые двадцать саженей, потому что на двадцать саженей у нас лес был свой, а дальше надо нужно было покупать. Илария уехала к отцу на два дня.
Я дождался, пока стемнеет, спустился в погреб и взял бутылку.
Потом подумал и взял вторую.
* * *
Мавра сидела на кухне и штопала. Не моё что-то — своё, серое, шерстяное.
Я поставил обе бутылки на стол.
Она посмотрела на них поверх очков — они у неё были, как выяснилось позже, дедовы, в проволочной оправе, и надевала она их только когда никого нет.
— Это у тебя чего такое? — поинтересовалась она, глядя поверх очков.
— Это у меня вино, две бутылки.
— Вижу, что вино, — не приняла она ответа. — Я спрашиваю, чего оно тут делает.
Я сел напротив.
— Пить его будем, вот чего.
Мавра отложила штопку.
— Господин барон, я вам сейчас всё объясню, — начала она, откладывая штопку.
Я подвинул к ней кружку.
— Мавра, объяснять ничего не надо. В описи у меня стояло четырнадцать бутылок. Потом стало одиннадцать. Потом девять. Я считаю каждую неделю, потому что я вообще всё считаю, у меня это профессиональное.
Она сидела очень прямо.
— И вот что я тебе скажу. Я тебя ни разу не спросил. И не собираюсь. Мне на эти пять бутылок наплевать, у меня в этом доме за месяц пропало на пять золотых шерсти и семь ложек, и их к слову, унесли лисы, а не ты. Я просто больше не хочу, чтобы ты ходила в погреб тайком в семьдесят три года по той лестнице. Она гнилая. Я по ней два раза чуть не улетел, а мне двадцать один.
Мавра молчала.
Потом сняла очки, аккуратно сложила и положила рядом со штопкой.
— Наливай, чего уж там, — разрешила она и села к столу.
* * *
Первую кружку выпили молча.
Вино было плохое. Не кислое — просто плоское. Дешёвое вино двадцатилетней выдержки, которая ему не помогла, потому что помогать было нечему.
— Дрянь у тебя вино, — определила Мавра, отставив кружку.
— Дрянь, тут и спорить нечего.
— Твой дед его бочками брал, — припомнила она. Я ему говорила: возьми меньше и лучше. Он говорил: гостям сойдёт.
Я разлил по второй.
— И много у него бывало гостей?
— В последние годы никого не бывало, — ответила она. — Так и стоит с тех пор.
— Мавра, егеря звали Хольт?
Глаз от кружки я не поднял.
Она поставила кружку.
Не разлила. Просто поставила и посмотрела на меня очень спокойно, и я понял, что она этого разговора ждала все четыре дня, и наверное, все двадцать два года.
— Кто тебе это сказал? — спросила она, поставив кружку.
— Никто мне не говорил. В нижней тетради на первой странице написано «Х.», и я четыре дня перебирал имена, какие слышал в доме. Ты один раз обмолвилась. Месяц назад, когда рассказывала, кто в каком флигеле жил.
— Не помню я такого за собой, — усомнилась Мавра.
— Ты обронила: «в дальнем флигеле Хольтовы жили». И сразу перевела на другое.
Мавра долго молчала.
— Хольт, всё верно, — уступила она наконец и сложила очки. — Йорген Хольт.
— Кем он тебе приходился?
— Мужем он мне приходился, — нехотя ответила Мавра и тяжело вздохнула.
* * *
Я налил по третьей, потому что надо было чем-то занять руки.
— Мне двадцать четыре было, когда я сюда пришла, — начала Мавра, обхватив кружку обеими руками. — В судомойки. Он тут уже служил, лет пять. Егерь при бароне, восемь золотых в год, форма казённая, флигель, дрова. По тем временам — жених хоть куда, за него полдеревни бы пошло.
— И вы с ним поженились.
— В том же году и поженились, — подтвердила она и отпила. — Он был хороший, мальчик мой. Ты сейчас не поверишь, но он был хороший. Руки золотые. Зверя чувствовал, как ты. Может, лучше — он же с малолетства в лесу.
— А сын у вас был?
— Сын был, через два года, — отозвалась Мавра. — Мартин. Отец Пимки.
— И что с ним?
Ответ я уже понимал.
