Сначала я услышал звук. Не шаги — цоканье, как будто по коридору идёт крупная собака с плохо стрижеными когтями. Потом дверь толкнули снизу.
В кабинет вошёл дракон.
Он был с хорошую верховую лошадь, только приземистее, и шёл так, как ходят звери, которые точно знают, что помещение принадлежит им. Чешуя тускло-медная, местами вытертая до серого, как старый чайник. Один рог обломан. Морда длинная, и на этой морде совершенно отчётливо читалось выражение.
Выражение было такое: ну и что тут у нас за цирк.
Он подошёл к столу. Посмотрел на бумаги. Посмотрел на меня.
Три ночи, — сказал голос у меня в голове. Сухой, скрипучий, с интонацией пожилого бухгалтера, у которого опять принесли документы не в том порядке. — Три ночи он считает. Реннел, у тебя в верхнем ящике второго шкафа лежит приходная книга за последние сорок лет. Постатейно. С разбивкой по кварталам.
Я, надо отдать себе должное, не заорал.
Я вообще ничего не сделал. Просто сидел.
Молчит,— констатировал дракон. — Прекрасно. Реннелы обычно в этом месте начинали визжать. Твой прадед, когда я с ним впервые заговорил, упал с лестницы. С двух ступенек, но с большим чувством.
— Ты кто вообще такой?
Я не двинулся с места.
Ксаверий Аргентум Третий из Кладки Пепельных Гор,— представился дракон и уселся посреди кабинета, обвив хвостом лапы.
— Ясно, вопросов больше нет, - ответил я и покачал головой.
Дошло до того, что меня уже настоящие драконы не удивляют...
Я зачем-то закрыл чернильницу.
Твоя прабабка звала меня Кешей,— тем временем, добавил дракон, как будто бы невзначай. — Вернее будет сказать, прабабка того, кому раньше принадлежало это тело, - добавило магическое существо и с интересом уставилось на меня.
— Я...
— Мне без разницы,— не дал мне ничего сказать дракон. — Возможно, мы когда-нибудь вернемся к этом вопросу но не сейчас,- произнес тот, кого звали Ксаверий.
Интересный он, однако...
— А почему именно Кешей? — решил поинтересоваться я, дабы продолжить разговор.
Сто десять лет пытаюсь это выяснить, — проворчал дракон и отвернул морду. — Она умерла, так и не объяснив. Подозреваю, что это была месть.
Он подошёл ближе, вытянул шею и прочитал извещение. Читал долго, водя мордой по строкам. Потом хмыкнул — прямо в голове, что оказалось довольно неприятным ощущением.
Марвейн,— обронил он и отодвинул мордой верхний лист. — Значит, всё-таки решились. Я ждал их лет двадцать.
Я подался вперёд.
— Ты знаешь, зачем им понадобилась эта земля?
Знаю прекрасно, — подтвердил дракон.
— Тогда объясни мне, потому что я не понимаю.
Дракон посмотрел на меня и от его пристального взгляда мне стало немного не по себе.
Сначала поешь, а объясню я потом,— распорядился он. — Ты сидишь тут третью ночь, у тебя утром шла кровь носом, и если ты сдохнешь так же, как предыдущий, я не стану ждать следующего. Я слишком стар.
— Со мной сейчас разговаривает дракон, — произнёс я вслух, чтобы проверить, как это звучит, и постучал пальцем по столу. — И он говорит мне, что я плохо питаюсь.
Я говорю тебе, что ты — актив,— сухо поправил Кеша. — Единственный ликвидный актив в этом поместье. И я не намерен его терять из-за того, что он забыл про ужин.
Он развернулся, задев хвостом стул, и пошёл к двери.
На пороге остановился.
И, Реннел. Верхний ящик второго шкафа. Приходная книга. Я вёл её сам, потому что больше никто в этом доме не умел складывать.
— Кеша, погоди минуту, — окликнул я его в спину.
Он замер. Медленно повернул голову.
Не смей меня так называть,— предупредил дракон, и голос в голове сделался холоднее. Довольно странное чувство, к слову.
Я поднялся из-за стола.
— Извини, я оговорился. Ксаверий, сколько всего было видов, когда ты сюда пришёл?
Дракон помолчал.
Одиннадцать,— отозвался он с порога, не оборачиваясь. — Все одиннадцать.
Глава 2
Приходная книга лежала в верхнем ящике второго шкафа, ровно там, где было сказано, и я потратил полторы минуты на то, чтобы её оттуда достать, потому что ящик разбух и не шёл.
Это была не книга. Это были четыре книги, сшитые в одну колоду, толщиной с кирпич, в переплёте из телячьей кожи, вытертом до белизны на углах.
Я открыл наугад в середине.
И минут пять просто смотрел.
Ровные столбцы. Дата, статья, приход, расход, остаток. Почерк мелкий, страшно аккуратный, с одинаковым наклоном на всех четырёх сотнях страниц. Сноски на полях: «уточнить у Веры», «см. л. 214», «недостача, разобрано, стр. ниже». Разбивка по кварталам. Годовые сводки с итогом, подведённым дважды — сверху и снизу, чтобы сойтись.
Я вёл отчётность восемь лет. Я знаю, как выглядит документ, который человек ведёт, потому что заставили, и как выглядит документ, который ведут от всего сердца.
Это был второй вариант.
Я сел и начал читать с начала.
* * *
Читал до полудня.
К полудню я знал про Урочище больше, чем за трое суток описи, и почти всё это мне не нравилось.
Считали здесь так: двенадцать медяков — серебряк, двадцать серебряков — золотой. Итого в золотом двести сорок медяков. У меня, если считать вместе с четырьмя серебряками, было на руках триста тридцать четыре медяка. Один золотой и девяносто четыре медяка. Долг — четыреста тридцать два золотых. Я был должен в четыреста с лишним раз больше, чем имел.
Зато я наконец понял, с чего они вообще жили.
Статья первая — «тропная пошлина». Самая жирная. Восемьдесят, сто, сто двадцать золотых в год. Держалась до сорок седьмого года, потом рухнула вдвое, потом ещё вдвое, и последние девять лет стояла ноль.
Статья вторая — «сбор с посетителей». Это я понял сразу: заповедник пускал публику. Смешные деньги, шесть-восемь золотых в год, но стабильно. Оборвалась четыре года назад.
Статья третья — «поставка алхимическим домам». Шерсть, линька, сброшенный панцирь, помёт (я даже присвистнул от суммы), яд, чешуя, перо. Живые звери, живой сбор, ничего никто не убивал. Тридцать-сорок золотых в год, и это была самая честная строка во всей книге, потому что она падала ровно в том темпе, в котором вымирали виды.
Статья четвёртая — «прочее». Тут был бардак и, судя по всему, стыд.
И расходная часть, от которой у меня заныли зубы. Корма. Ремонт. Жалованье. И раз в несколько лет — крупная сумма без пояснения, просто «внесено», и почерк на этой строке всегда был чуть другой. С более тяжёлым нажимом.
Восемь таких строк за сорок лет. Общей суммой около трёхсот золотых.
Я отметил закладкой и пошёл искать дракона.
* * *
Он обнаружился в оранжерее — единственном месте в Урочище, где ещё было тепло, потому что стекло держало солнце, даже когда половины стекла не было.
Лежал на каменной скамье, свесив хвост, и грелся. С лошадь размером, медно-тусклый, в позе, которую я бы у обычного животного описал как «терморегуляция».
Читал, я полагаю?— осведомился он, не открывая глаз.
— Читал до самого рассвета.
Я сел на край скамьи.
И что же ты вычитал?
Я положил ладонь на раскрытую страницу.
— Про пошлину хочу спросить. Что это вообще такое?
Кеша открыл один глаз. Жёлтый, с горизонтальным зрачком, и на редкость очень осмысленный.
Наконец-то правильный вопрос,— одобрил он и приподнял голову с лап. — Твой дед три года спрашивал, нельзя ли продать пруд.
Он поднялся, потянулся всем телом — по-кошачьи, с прогибом, и пошёл к выходу, задевая крылом ветки.
Идём. На словах ты не поймёшь, а мне лень объяснять дважды.
* * *
Он привёл меня в дальний конец парка, куда я за три дня так и не добрался.
Там была прогалина. Круглая, шагов сорок в поперечнике, и по краю — камни. Одиннадцать штук, врытые в землю, каждый мне по пояс, гладкие и без надписей.
Два камня светились. Очень слабо, тускло-тёплым, как остывающий уголь под пеплом.
Девять были мёртвыми.
Это тропы, — пояснил Кеша, обходя ближний камень кругом. — Урочище стоит на перекрёстке. Одиннадцать переходов в иные миры, все обозначены. Дед твоего прадеда получил грамоту не за красивые глаза, а за то, что перекрёсток обнаружили на его земле.
Я подошёл к ближайшему тёплому камню и положил ладонь. Теплый. Тепло было ровное, живое, как бок спящей собаки.
— Объясни мне, как они вообще работают, — попросил я дракона, так и не убрав руки с камня.
Тропа держится, пока в Урочище живёт хотя бы один вид оттуда,— принялся объяснять дракон, усаживаясь напротив. — Зверь это своего рода якорь. Есть якорь — тропа открыта, по ней ходят, за проход платят пошлину, и пошлину эту получает владелец земли. Нет якоря — тропа гаснет. Гаснет насовсем. Разжечь заново нельзя ничем, кроме как привести оттуда живое.
Я стоял с ладонью на камне и медленно переваривал услышанное.
Я обвёл взглядом прогалину.
— Значит, из одиннадцати камней девять уже погасли.
Восемь погасли при твоём прадеде и деде, — уточнил Кеша. — Один — четыре года назад.
— А этот последний который?
Я шагнул вдоль кольца.
Кеша повёл мордой в сторону крайнего левого камня.
Кисейницы там. Их было шесть. Осталась одна, она бесплодна, и тропа не считает её якорем, потому что вид, который не даёт потомства, для тропы уже мёртв.
Я вспомнил цифры. Пошлина рухнула вдвое, потом ещё вдвое, потом в ноль. Ровно в такт.
Я повернулся к нему.
— Ксаверий, у меня к тебе ещё один вопрос.
Слушаю тебя внимательно, — отозвался дракон.
— В книге восемь строк «внесено» без всякого пояснения. Триста золотых за сорок лет.
Я смотрел ему прямо в морду.
Дракон молчал долго.
Это совершенно неважно, — уронил он наконец и отвернулся.
