— Месяца два уходит.
Я вытер лоб.
— Потом привыкнешь и перестанешь замечать, что тяжело.
Гуш, работавший в двадцати шагах, что-то буркнул.
— Что ты сказал, Гуш?
— Не перестанешь ты замечать, — повторил он, не бросая лопаты. — Просто станет ровно.
Я подумал и записал вечером в книгу, на полях: «Гуш: не перестаёт быть тяжело, становится ровно». Это была лучшая формулировка про работу, которую я слышал за две жизни.
* * *
Илария вернулась на четвёртый день и начала прямо с порога.
— Так, давайте про вашего управляющего, — потребовала она.
— Илария, давайте не сейчас.
— Нет уж, именно сейчас, — отрезала она и поставила сумку на стол. — Тобиас, я две ночи не спала. Я себя, знаете, дурой не считаю. Вы разговариваете с пустым дверным проёмом. Вы на середине фразы поворачиваете голову и отвечаете кому-то, кого нет. Вы записываете чужие советы, которых никто не давал.
— Илария, я могу объяснить.
— И самое главное, вы при этом совершенно нормальный, — не дала договорить она. - У меня отец последние два года жизни разговаривал с покойной сестрой, я это видела вблизи и знаю, как оно выглядит. Оно выглядит не так.
Я сел.
— Илария, если я скажу вам правду, вы решите, что я всё-таки сумасшедший.
— Вот и проверим, — отозвалась она и села напротив, сложив руки на столе.
— В Урочище живёт дракон.
Пауза.
— Продолжайте, я слушаю, — велела она очень ровно.
— Он живёт тут сто десять лет. Его зовут Ксаверий Аргентум Третий из Кладки Пепельных Гор. Прабабка моя звала его Кешей. Он ведёт бухгалтерию этого поместья, разговаривает телепатически, и его слышу только я, потому что... — я запнулся, — я, честно говоря, не знаю почему.
Потому что я так решил,— вставил Кеша с порога.
Илария сидела не шевелясь.
— И где он сейчас находится? — уточнила она, не меняя выражения лица.
— Сейчас он в дверях.
Я кивнул на проём.
Она обернулась.
Дверной проём был пуст. Кеша лежал в четырёх шагах от него, снаружи, за косяком, и с крыльца была видна только тень.
— Там нет никого, Тобиас, — заметила Илария, обернувшись.
Скажи ей, чтобы вышла на крыльцо, — распорядился Кеша.
— Он говорит, чтобы вы вышли на крыльцо.
Илария посмотрела на меня. Потом встала и пошла к двери, и я до сих пор считаю, что это был самый смелый поступок, который я в ней видел, потому что она не верила ни единому слову и всё равно пошла.
Она вышла.
И остановилась.
Секунд десять было тихо.
Потом Илария подала голос.
— Ой, — выговорила она и взялась за дверной косяк.
* * *
Дальше произошло то, чего я, при всём уважении к обоим, не предвидел.
Илария не завизжала. Не попятилась. Она постояла ещё немного, потом присела на корточки в двух шагах от дракона.
— У вас чешуя сходит, — заметила она.
Что?
Я вышел следом.
— Он спрашивает, где именно.
— Да вот на загривке, — пояснила Илария, показывая пальцем. — Вот тут. И вот тут. Пластины приподняты, под ними шелушение. Это давно?
Женщина, я дракон.
— Он говорит, что он дракон.
— Я прекрасно вижу, что он дракон, — не приняла возражения Илария. — Я спрашиваю, давно ли у него шелушение. Тобиас, переведите: у него под пластинами сухость и, судя по краю, начинающееся воспаление. Это больно.
Кеша долго молчал.
Скажи ей, — произнёс он наконец. — Что четвёртый год.
Я перевёл.
— Четвёртый год, значит, — повторила Илария и осторожно тронула пластину. — И никто не смотрел.
Никто не смотрел сто десять лет, госпожа тен Овеск. Я, представьте, не жаловался.
Я вновь перевел.
— Это не гордость никакая, — не согласилась Илария, поднимаясь и отряхивая колени. — Это глупость. Тобиас, мне нужен жир, лучше барсучий, и я приеду завтра с щёткой. Переведите ему, что я приеду с щёткой, и пусть не спорит.
Я перевёл.
Ксаверий Аргентум Третий из Кладки Пепельных Гор поднял башку, посмотрел на неё сверху вниз со всей высоты ста десяти лет — и промолчал.
Реннел, — заметил он мне вечером. — Ты понимаешь, что ты только что впустил в этот дом ещё одну Мавру?
— Я вас прекрасно понимаю.
Их будет две.
— Я это и сам знаю.
Ты вообще соображаешь, что делаешь?
— Вроде того, - хмыкнул я, а затем тяжело вздохнул.
* * *
Считали втроём.
Я не хотел этого, но так получилось. Я собирался поговорить с Кешей наедине про тропу — но Илария осталась ужинать, а после ужина села к столу с моей книгой, и вытолкать её оттуда было уже невозможно.
Так что мы сидели: я с пером, Илария с моими расчётами и Кеша в дверях, комментирующий каждую цифру.
— Двести девяносто шесть у вас вышло, — прочла Илария и подняла глаза. — Тобиас, это несерьёзно.
— Я и сам вижу, что сумма несерьёзная.
— Нет, вы меня не поняли, — поправила она. — Это несерьёзно, потому что вы посчитали неправильно.
Наконец-то хоть кто-то, это заметил— обрадовался Кеша с порога.
— Где именно я ошибся?
— В жалованье и ошиблись, — пояснила Илария и постучала пальцем по строке. — Вы поставили сорок два. Это долг за прошлое. А платить надо и дальше, каждый месяц, иначе через полгода будет то же самое. Плюс минимум ещё двое рабочих, если вы всерьёз про полверсты ограды. Плюс мне за квартал.
— Вам за квартал по договору идёт восьмая доля.
— Восьмая доля от чистого дохода, которого у вас нет, — уточнила она невозмутимо. — Тобиас, я не требую. Я говорю, что в вашей смете этого нет, а в жизни это есть.
Прекрасная женщина,— одобрил Кеша и переступил лапами на пороге. — Реннел, женись.
Я уронил перо.
— Что там у вас случилось? — насторожилась Илария.
Я поднял перо с пола.
— Ничего не случилось, перо упало.
— И что он вам сейчас сказал? — не поверила она.
— Он сказал, что вы правы.
Илария подняла бровь и посмотрела на меня так, что я понял: она не поверила ни на секунду. Но переспрашивать не стала, и это было очень великодушно с её стороны.
Пересчитали.
Вышло триста семьдесят с небольшим на год.
— И это всё ещё без тропы.
Я подвёл черту.
Илария подняла глаза.
— О какой тропе вы говорите? — не поняла она.
* * *
Пришлось объяснять и про тропы.
Я рассказал всё: одиннадцать камней, два горящих, якорь, пошлина, вид из шести, кисейница, которой нужен самец, и самец, который где-то существует, но только за погасшим камнем.
Илария слушала, не перебивая, и лицо у неё было очень собранное.
— То есть если найти ей пару, — подытожила Илария, когда я закончил, у вас будет шестой вид, тропа зажжётся, пойдёт пошлина, и всё это перестанет быть безнадёжным.
— Именно так всё и выйдет.
— И пара есть только за погасшей тропой, — продолжила она.
— Только там и нигде больше.
— А погасшую тропу открыть нельзя, — заключила Илария.
Можно её открыть,— вмешался Кеша.
Я замер.
