– Возможно, меньше, догнался уже там.
– Мать погибшей утверждает, что Ульяна старалась держаться подальше от наркотиков.
– Матери всегда такое говорят. Я больше верю отчету судмедэксперта. Здесь, если ты вдруг опять не утруждался чтением, сказано, что у нее был порядочный коктейль в крови.
Гарик с многозначительным видом поднял палец вверх:
– Вот! И это уже странно!
– То, что она была хуже, чем предполагала мать?
– Знакомые Ульяны тоже утверждают, что она не употребляла. Тот же эксперт написал, что состояние организма намекает, что у нее не было стажа употребления как такового. Ну и держи вишню на свой торт, а то без вишни некрасиво: она родила меньше года назад. От Костенко, вестимо.
– Роды теперь защищают от наркомании?
– Семья считалась социально опасной из-за многочисленных шалостей Костенко, ну и про то, что он балуется дурью, многие знали. Поэтому пасли их знатно, детеныша проверяли, заодно и мать. Она кормила грудью, долго, я даже не знаю, перестала ли, сейчас модно детей до пенсии подкармливать. Но суть в том, что ребенок был в порядке… Пока все намекает, что в тот день Ульяна приняла наркотики первый и последний раз. И я ж не думаю, что ее нарик фаршировал, чтобы вкуснее было!
– Уважение к смерти, – напомнил Матвей.
– Я это уважение проявляю тем, что хочу наказать настоящего убийцу!
– Пока все, что ты перечислил, может служить основанием для твоей проверки, и то с большой натяжкой.
– Ну, натягивать так натягивать! – объявил Гарик. – Мы подошли к тому этапу, где очень даже пригодишься ты.
Насчет фотографий погибшей он не обманул – он добыл и это. Естественно, снимки не могли заменить полноценный осмотр тела, но несчастную женщину по понятным причинам поторопились похоронить.
Матвей знал, к чему готовиться, и все равно, когда он взглянул на фото, по спине будто волна холода прошла – сырого такого, какой у свежей могилы бывает. Никакое описание не могло передать то, что на самом деле осталось от жертвы. Матвей видел среди файлов и прижизненный снимок Ульяны, она была молода, красива и явно рассчитывала на куда лучшую жизнь… Но в таких расчетах многие уже ошиблись.
Гарик не пояснил, на что стоит обратить внимание, видно, хотел непредвзятое мнение. Однако Матвей понимал: если это заметил и не профессионал, там не мелочь будет. Поэтому он не присматривался к каждой царапине, он искал нечто серьезное – и нашел.
– «Травма, нанесенная тяжелым тупым предметом», – прочитал он. – Это что?
– Это вон, рядом кованая подставка для зонтиков валяется, – подсказал Гарик. – С нее пряди волос свисают, они как бы намекают. Стояла в прихожей, могла подвернуться под руку буйному нарику. Якобы Курс сначала ударил жертву по голове сзади, потом уже набросился. Силы удара, увы, оказалось достаточно, только чтобы свалить Ульяну с ног, сознание она не потеряла и почувствовала многовато. И вот смотри, что мне тут не нравится… В смысле, мне все не нравится, но только этот удар по затылку не укладывается вообще никуда.
– Верно, слишком обдуманное и практичное действие, – кивнул Матвей, снова рассматривая фото.
– Вот! Как будто Курс был способен планировать… Но, если сохраняется хоть одна мозговая клетка, никто людей не жрет! Одно не сочетается с другим… Или удар по затылку, или звериная ярость! Да и потом, ты видел этого урода? Он Ульяне никогда не нравился, а уж обдолбанный – тем более. С фига ли она пустила его в дом? И уж тем более повернулась к нему спиной!
– Что говорит полиция?
– Я к ним еще не приставал, сначала хотел услышать твое мнение. Но, боюсь, начнутся их любимые песни про домысел и недостаток оснований. А оснований там хватает!
Кто-то мог бы подумать, что Форсов поступил жестоко, назначив на такое задание бывшего наркомана. Матвей же считал, что это отличный выбор – даже если не учитывать, что в тот период у наставника не было особых альтернатив. Гарик знает мир этих людей, их поведение – и даже ту чудовищную ярость, в которую впал Лас Курс. Что-то он испытывал сам, что-то наблюдал предельно близко. Да и потом, он невольно будет воспринимать это как личное хотя бы отчасти, так что он не отступит.
– Что по отпечаткам на этой подставке? – уточнил Матвей, возвращая снимки.
– А отпечатков там как раз нет! Якобы случайно смазаны. Дивная случайность, а?
– Да уж. Вот что еще нужно учесть… Я там заметил, что рост подозреваемого, мягко говоря, небанальный. Рост погибшей – метр пятьдесят два.
– Да, мелкая и худенькая была, – печально ответил Гарик.
– При такой разнице он бил бы сверху, но место удара выглядит так, будто нападавший был не настолько выше Ульяны. Думаю, метр семьдесят – семьдесят пять.
– Но полиция, конечно же, начнет доказывать, что это нарик так изогнулся… Ничего, при них показательно Костенко померяю!
– Что планируешь делать? Помимо измерений Костенко.
– С матерью ее скооперируюсь, она только этого и ждет, – отчитался Гарик. – Ульяна и ее принц не были женаты, так что мать – ближайшая родственница, может, этого хватит для эксгумации. Плюс пошуршу по камерам, понятно, что Костенко подчистил известные ему, так могли быть и неизвестные! Сейчас из каждого скворечника широкоугольный объектив торчит. И еще плюс – проверю, что за алиби у этого Костенко и нельзя ли там найти что-нибудь интересное.
– Если понадобится помощь, обращайся.
– А ты сомневался, что я обращусь? – удивился Гарик.
– Нет. Просто хотел создать наивную иллюзию того, что мое мнение что-то да значит.
Несоответствия, которые нашел Гарик, и правда были достаточной причиной для дополнительной проверки. Но пока что они ничего принципиально не меняли. Каковы шансы, что Костенко использовал бы как орудие убийства сумасшедшего наркомана? Хотя опыт Матвея подсказывал, что и такое возможно.
Гарик все-таки направился к выходу. При иных обстоятельствах врожденная вредность заставила бы его мешать Матвею чуть дольше. Но ему и правда хотелось разобраться с этим, так что он не мог позволить себе слишком долго сидеть на чужих столах.
И все же у двери он задержался, сказал спокойно, без своей обычной ухмылки:
– Она не знает, что ты прилетел, я не сказал. Но узнает, и лучше бы от тебя.
– Готов предоставить эту сомнительную честь тебе.
– Я-то могу, ты знаешь, мне такое сквозануть – дело секунды! Но разве она не заслуживает чуть больше?
Ответа у Матвея не было, да Гарик в нем и не нуждался. Он все-таки ушел, предоставив Матвею возможность осваиваться – и обнаруживать новые последствия набега. Например, холодильник оказался забит, и это могло бы считаться жестом заботы, если бы он не оказался забит черствыми булочками для гамбургеров и дешевой имитацией крабовых палочек. На батареях были развешаны женские трусы не меньше пятьдесят восьмого размера. В безупречной черно-белой гостиной стояла стеклянная чаша с грустным хомяком, который понимал, что он тут делает, не лучше, чем Матвей.
И хотя сообщение, которое уже надиктовывал Матвей – трубку кое-кто предусмотрительно не брал – было лишено дружелюбия, был во всем этом хаосе и несомненный плюс. Напряжение, появившееся еще на другом континенте, понемногу начало отступать. Матвей прекрасно знал, что самый страшный враг чаще всего внутри, и не сомневался, что прибытие домой неизбежно принесет с собой мысли, к которым он может оказаться не готов.
Но Гарик обеспечил ему другие мысли. Вместо того, чтобы рассуждать о всех сделанных ошибках, Матвей был вынужден бродить по дому с мусорным мешком, а потом еще и спасать хомяка от очень не вовремя заглянувшего кота с легко запоминаемым именем Кот.
Это не означало, что ему будет просто, но тот самый первый шаг в холодную воду случился будто бы между делом. Скорбь и абсурд уживаются плохо.
И он все равно не был готов к личной встрече с Форсовым – но в соседний дом он отправился.
* * *
Гарик прекрасно понимал, что нынешний конфликт не завершится по щелчку пальцев. Хотелось бы, но нет. И Матвей не прекратит обдумывать то, что десять раз обдумано, и сам себе конструировать препятствия на ровном месте. И Таиса наверняка уже натренировала перед зеркалом вид униженный и оскорбленный на случай, если Матвей все-таки вернется, а не осядет в прериях. И Форсов по такому случаю вполне может достать из кладовки ружье… Ну и пусть. Лично Гарик планировал оставаться тем, кто держится за более приятный вариант реальности, и надеялся, что остальные подстроятся.
Первый шаг прошел неплохо. Чувствовалось, что изначально Матвей готовился к активной обороне – не сомневаясь при этом, что Гарик заведет болтовню про отношения, дружбу и любовь. Но Гарика пока куда больше волновала погибшая Ульяна Романова. Шутить он мог сколько угодно – если в таких кровавых делах не шутить, не воспринимать их через защитный фильтр, с разумом придется распрощаться очень скоро. Однако никакая защитная реакция не означала, что ему плевать на эту девушку. Нет, тут даже что-то личное просачивалось… Пожалуй, то, что Ульяна неуловимо напоминала ему Майю. Не внешне и не по образу жизни, просто тем, что в ее реальность вдруг ворвалось нечто невообразимо чудовищное… Просто Майя справилась, а Ульяна – нет.
Кто-то другой, может, и сказал бы, что она сама виновата, раз столько лет жила с наркоманом и даже не попыталась от него удрать. Вон, ребенка родила! Разве это не означает, что она заслуживала такой судьбы?
Но Гарик даже не сомневался: не означает. Он на таких за свою не самую долгую жизнь уже насмотрелся. Работа профайлера не предполагает частое общение с психически стабильными людьми, так что ему доводилось сталкиваться со всеми этими адептками философии «ну я же его люблю» не раз. Некоторые даже не любили, просто боялись, что уже не выклянчат у судьбы лот получше, потому и держались за какого-никого мужичонку, пока он им череп топором не пробивал. А некоторые действительно любили – не человека, а придуманный ими образ.
Это не значит, что прозрение не наступало естественным путем. Нет, у тех, что поумнее, глаза открывались довольно быстро – а было уже поздно. Потому что от многих преступников, даже если они не наркоманы, не особо-то и уйдешь. Они воспринимают женщину как собственность, они находят десятки способов удержать ее возле себя. Например, грозятся похитить ребенка, угрожают родителям, преследуют друзей, понемногу сокращая круг общения. И у жертвы возникает ощущение, что никуда она не денется, никогда, и пытаться нет смысла. Все идет как обычно, но внутри происходит перелом, невидимый окружающим, и женщина просто перестает пытаться что-либо изменить.
Похоже, это и произошло с Ульяной – или она была на грани подобного. Да, у нее была богатая влиятельная мать, которая хотела ей помочь. Так ведь и в бойфренды Ульяна выбрала не подзаборного алкаша! Навести справки об этом Викторе Костенко оказалось не так уж сложно. Он не преступник международного уровня и не гений криминального мира, но при этом он местный уголовник средней руки. Для того, чтобы удержать впечатлительную молодую мать, этого более чем достаточно.
И все же, все же… Насколько вероятен такой дикий способ убийства?
Гарик не отказался бы побеседовать об этом с самим Костенко, но тот пока оставался вне зоны доступа – уехал примерно неделю назад, пока не вернулся. Для него это, похоже, привычно. Сам он утверждал, что просто любит охоту и рыбалку. Гарик подозревал, что он лично ездит за товаром. А ведь если Ульяна знала, куда именно он ездит и с кем там встречается, это вполне тянет на мотив…
Но если рассматривать эту версию, Гарик, получается, прямо сейчас отправлялся на беседу с орудием убийства.
Дела у Лас Курса были предсказуемо плохи. Не только потому, что он совершил серьезное преступление – собственно, в изолятор тех, кто просто накрошил пончиком на тротуар, не сажают. Тут дело было еще и в невероятной жестокости, которая сделала его изгоем среди всех. Да к нему недавние друзья боялись приблизиться, чтобы не замараться в этой истории! Вот какая у человека жизнь, такие и друзья.
Гарик добился встречи через адвоката. Защищать этого буйнопомешанного никто не рвался, пара защитников уже слилась, но совсем оставлять его без поддержки по закону не положено. В итоге сомнительная часть была навязана женщине неопределенного возраста… Гарик при первой встрече даже не сразу определил, женщина это или очень грустный парень в очках. Голос тоже подсказок не дал, но адвокат обозначила себя как Елена Александровна, и это решило гендерный вопрос.
Она была уставшей от всего, причем явно до встречи с Курсом. У нее даже не осталось сил, чтобы его бояться, ей явно хотелось, чтобы это поскорее закончилось. В суде она вела линию помешательства – мол, ее клиент болен, а потому ни в чем не виноват. Но даже это она делала неубедительно и без огонька, так что пока будущее подозреваемого выглядело безрадостно.
Узнав, что Гарик – психолог-криминалист, она отказываться от помощи ему не стала. Ей как раз требовался очередной свидетель, способный профессионально оценить состояние ее клиента. А если этот человек даже способен дольше десяти минут воздержаться от воплей «Урод!» и «Монстр!», так и вовсе замечательно. Подробности грядущей беседы адвокат узнать не попыталась, то ли ей было все равно, то ли она боялась спугнуть удачу.
Гарик собирался пообщаться с Курсом наедине, знал, что иначе толку не будет. И если адвокат сразу согласилась, то дежурные смотрели как-то странно, недовольно… Это не шокировало, Гарик сразу догадался, к чему дело идет, а очень скоро в допросную, чуть пошатываясь, вошло подтверждение.
– Ничего себе! – присвистнул Гарик. – Мужики, вы б себе хоть какое стоп-слово придумали, а то скоро списывать его придется, как просроченные котлеты!
В человеке, который кое-как вошел в комнату, едва узнавался Лас Курс, еще недавно щедро отсыпавший понтов на своих страницах в соцсетях. Пожалуй, теперь только по татуировкам опознать можно… Хотя такая мешанина, как у него, сейчас на каждом втором зумере, поди ж ты, отличи одного от другого…
Те, кто проводил задержание, а потом следил за Курсом, не сдерживались. Гарик чуть сгустил краски, до смерти задержанному было далеко, но избили его знатно. Не прямо сейчас, травмы успели поджить, но само их количество говорило о многом: вопреки тому, что показывают в сериалах, с преступниками так не обращаются.
Однако Курс стал исключением во всем. Его избили, голову обрили налысо, да и что-то еще явно случилось, слишком уж сильно он дергался, слишком затравленным стал взгляд.
– Он упал, – невозмутимо пояснил дежурный.
– Он у вас каучуковый, что ли? – заинтересовался Гарик. – Упал и начал активно отскакивать от стен и потолка?
– У него спросите.
– Я упал, – послушно повторил Курс, ни на кого не глядя.
Другой адвокат уже пользовался бы этим вовсю. Елена Александровна просто хотела кое-как дотянуть до пенсии.
Судя по напряженным взглядам, с которыми дежурные выходили из допросной, они опасались, что уж теперь кто-то озадачится защитой прав убийцы. Но это они зря: Гарик был убежден, что каждый должен заниматься своим делом. Кто-то ищет справедливости для погибшей женщины, а кто-то интересуется, почему сожравший ее наркоман кубарем катается в непригодных для этого местах.
Поэтому профайлер сразу обозначил границы:
– Слушай, я тебе не друг. Ты мне даже не нравишься.
– Да я тут никому не нравлюсь, – усмехнулся Курс, продемонстрировав, что фраза «Зуб даю» очень скоро будет к нему неприменима. – Себе тоже не очень.
– Об этом поноешь своему психотерапевту, я же считаю, что ты и музыкант бездарный, и как человек говно.
– Эй! – вдруг окрысился Курс. – Ты про мою музыку ни хрена не знаешь! Я не на сцене ее убил, не смешивай одно с другим!
Как интересно… Похоже, на себе он вполне искренне поставил крест, потому и готов был терпеть любые издевательства. Однако даже в его изуродованном мире музыка имела хоть какое-то значение.
Это не подразумевало, что он непонятый гений. Гарик из научного интереса познакомился с его сочинениями и обнаружил ровно тот унылый бубнёж, который создает большая часть рэперов, так и остающаяся безымянной. Но объективная оценка его способностей тут вообще ни при чем, гораздо важнее, как все воспринимает сам Курс.
– Короче, расклад такой: я не сомневаюсь в том, что ты ее убил, – заявил Гарик. – Но я пока один из немногих, кто допускает, что убил ее не только ты. Что скажешь?
– Мог бы – уже сказал бы, – поежился Курс. – Я не помню, что произошло в тот день… Совсем не помню! Когда мне сказали, что я сделал, я не поверил… Я потом пытался вспомнить, что, зачем… У меня нет ответов, и выбивать их из меня бесполезно!
– Еще не хватало руки об тебя марать, я брезгливый. Просто придется пойти длинным путем, который мне изначально не нравился. Выкладывай давай свою безусловно грустную биографию.
– Чего? – растерялся Курс.
– Про себя расскажи.
– Что?
– Всё.
Гарику на самом деле не нужно было знать так много, но сам Курс не выделил бы важные детали. Да и Форсов не раз повторял, что чем полнее психологический профиль убийцы, тем лучше – никогда не знаешь, какие штрихи станут решающими.
До того, как стать Лас Курсом, нынешний каннибал долгое время пребывал Валей Гугиным, и жизнь у него была не очень. Родители, склонные к алкоголизму, в принципе никому достойный старт не обеспечивают. Большую часть времени мальчик оставался предоставлен сам себе, и время это он проводил банально до тошноты – слонялся со старшими товарищами за гаражами, копировал самое дурацкое поведение из всех возможных, помогал с мелкими кражами и периодически бегал за пивом для прыщавых менторов.
При этом Гугин не был ни лидером, ни откровенно ведомым. Он не желал, чтобы люди подчинялись ему, однако бесился, когда им пытались манипулировать. Он подчинялся, только когда видел в этом свою выгоду. Чтобы выжить во дворах, он научился драться, но делал это неумело и неохотно. Не нападал первым, просто знал: если напали на тебя, нужно сопротивляться изо всех сил, иначе это будет повторяться снова и снова.
Ну и конечно, была музыка. Она его с детства манила, обещала нечто большее, чем заплеванные подворотни и бутылки с мутным пойлом неизвестного происхождения. Его вкус все равно был сформирован окружением, так что классика и возможность играть на рояле тонкими ухоженными пальцами его никогда не привлекали. Нет, у мальчиков из его круга было два интереса в музыке: гундосить под гитару про грустную судьбу пацана или поплевывать в микрофон скоростным речитативом.
Гугин выбрал второй путь. Он и в этом был не одинок, среди его знакомых хватало тех, кто представлял себя сходящим со сцены в лимузин с зеркальными стеклами. Но потом жизнь вносила свои коррективы, и вчерашние рэперы отправлялись по гаражам и училищам. Гугин же проявил редкое здравомыслие, заинтересовавшись практической стороной вопроса. Он выяснил, как ищут продюсеров, какую роль играют студии, куда вообще податься новичку. В итоге он составил план, при котором по ночам он подрабатывает, где придется, а днем отнимает время у уважаемых людей в дорогих костюмах, убеждая их, что его творчество – это действительно творчество, а не побочка ОРВИ.
– На наркотики, небось, тогда подсел? – поинтересовался Гарик. – В клубах, чтобы своим стать?
– Не тогда… Тогда у меня денег не было – да и желания.
А вот это оказалось любопытно… Он был не в том состоянии, чтобы соврать, да и зачем ему? Получается, юный Валя Гугин веществами и правда не интересовался. У него была возможность посмотреть, во что со временем превращаются наркоманы, и для себя он такой судьбы не хотел.
Настойчивость помогла: в двадцать лет он подписал свой первый контракт. Ему казалось, что самую сложную часть пути он уже преодолел, уж теперь-то все будет хорошо! Опытные люди возьмут его за руку и проведут к молочным рекам с кисельными берегами.
Беда Гугина заключалась в том, что он был не в состоянии осознать собственную бездарность. Гарику доводилось слышать те варианты рэпа, которые действительно впечатляли – умными текстами и небанальными мелодиями. Но Гугин даже на пике своих способностей уступал нейросети. Толкового музыкального образования он не получил и мелодии подбирал, как придется, доказывая окружающим, что главное – текст. Впрочем, и тексты его лишь перемалывали то, что уже было сказано другими.
Очень быстро стало понятно, что стадионы Лас Курс собирать не будет. Однако продюсеры нашли удобной его способность адаптироваться. Некоторые подопечные, если им велели сменить внешность или устроить публичный скандал для привлечения внимания, лишь рычали в ответ. Гугин послушно делал, что сказали. Все, чего ему не хватало в плане таланта, он компенсировал грамотно проработанными пиар-кампаниями. Так что его не только не отправили прочь с сувенирным пинком под зад, с ним еще и продлили контракт.
И вот тогда появились наркотики.
– Это была идея Войцеховского, – тихо признал Курс. – Я так удивился, когда он пришел на эту вечеринку, он к нам никогда не приходил, брезговал… А тут вдруг пришел… Потом я понял…
– Так, стоп! – прервал его Гарик. – Войцеховский – это кто? Твой продюсер?
– Да и нет. Он владелец студии, с которой я подписал контракт. После подписания к каждому приставляется продюсер, но это на самом деле как менеджер… А Войцеховский – главный босс.
– Зачем ему сажать тебя на наркоту? Дело дорогое и нестабильное.
