Собутыльники хоть и косились в нашу сторону, но остались сидеть на своих местах. Еще бы! Впереди маячила халявная добавка. В том, что выпивку оплачивал мой отец, сомнений не было.
Я, не повышая голоса, а лишь добавив в интонации стали, проговорил:
- На выход, господа собутыльники! Штаны подтягиваем, куртки и тапки не оставляем. Выходим и дорогу сюда забываем! Лавочка закрывается!
Мужики попытались что-то возражать, но Павел сгреб сразу двоих, по одному в каждую руку, и они притихли, поняв, что сопротивляться бесполезно.
Отец что-то орал, ругался, понятное дело, на меня и моих людей, склоняя их на крепком матерном. Старик разошелся в пылу спора и под винными парами не на шутку, он даже вскочил со своего инвалидного кресла.
Я, удостоверившись, что на ноге отца протез пристегнут, отвернулся и окинул взглядом стол. Увидев закуски, опять произнес:
- Ничего не меняется!
На данных застольях не едят, еда, как известно, градус выпитого крадет, а потому здесь закусывают. Самым дешевым, на что осталось денег после покупки алкоголя: бычки, утопленные в томате, сало, селедка, соленые огурцы, квашеная капуста, хлеб. Даже какой-то салат в майонезе имелся. Надо же! Прям пир горой у них тут сегодня! Это с чего ж такое изобилие?
Впрочем, ясно, с чего: халяву любят все. А то, что куплено это всё было на батины, а точнее, на мои деньги, тут, как говорится, и к бабке не ходи.
Я вздохнул и потянулся к бутылке водки, стоящей на столе.
Отец, поняв, что я собираюсь сделать с алкоголем, тоже потянулся, пытаясь схватить её первым. Понятное дело, не успел.
Он недолго постоял на шатающихся ногах и рухнул обратно в своё кресло.
Я вылил остатки пойла в раковину и сгреб все это богатство со стола в пакет, который валялся здесь же, на полу, видимо, в нем все это и было принесено сюда кем-то из собутыльников.
Отец продолжал материть меня, наблюдая за моими действиями. Я, не вслушиваясь особо в то, что он говорил, шагнул к нему и, перебив, подтолкнул его коляску в сторону ванной:
- Бать, давай ты сам в душ, а потом спать! И я ведь тебя предупреждал о том, что мое терпение не резиновое? Предупреждал. И сегодня оно закончилось. Так что давай, иди в душ и спать, а ближе к ночи уезжаем. И на этот раз ты едешь со мной.
Отец как-то сразу сник и послушно покатил в душ. Пока он отмокал под струями воды, я набрал номер компании по уборке помещений и, дождавшись ответа, произнес:
- Уборка квартиры. Сегодня. Оплата по тройному тарифу.
Отец выбрался из душевой и, ни слова не говоря, отправился в спальню. Я помог перебраться ему на кровать и потом протянул большую кружку крепкого и сладкого чая. Помня его отходняки, знал, что ему сейчас это необходимо.
Отец хмуро глянул на меня, но чай взял, сделал два жадных глотка и огорошил:
- Без Альки и ее дочки никуда не поеду!
- Чего? – конечно, я удивился, услышав это.
- Чего слышал! Или с ними, или здесь остаюсь! И это мое последнее слово! – отец допил чай, отдал мне кружку и отвернулся к стенке.
- Бать, я чего-то не знаю? – попытался выяснить, пока он не уснул.
- Я не могу знать, что ты знаешь, а чего нет! Ты же у нас крутой перец, вот и найди всю информацию о своей бывшей соседке. Можешь начать с того дня, когда она по беременности на учет встала.
Услышав это от отца, я даже опешил от неожиданности, а он припечатал:
- Я все сказал, а ты меня услышал!
Больше отец не отвечал на мои вопросы.
- Ладно, проспишься, тогда и поговорим, - поставил я его перед фактом нашего неизбежного разговора.
Это было что-то новенькое из его арсенала отказов уезжать со мной. А то, что этот ультиматум отца именно очередная его уловка, чтобы не уезжать - это было ясно как белый день.
С чего бы отцу выдвигать такое странное требование. Алька-то вот тут с какого боку, как говорится?
Отец только-только угомонился в спальне, и в этот момент Денис что-то шепнул Павлу.
- Что еще? – увидев, что подчиненные перешептываются, взорвался.
- Там Ваша соседка к подъезду подходит. Помочь ей с коляской?
- Сам помогу! Диса, останься здесь. Батя проснется, чаем его еще раз напоишь крепким, с сахаром.
- Понял, Владимир Григорьевич. Сделаю!
- Павел, ты со мной. Поможем девушке!
Павел не имел привычки как-то комментировать мои действия, а потому вышел следом за мной из загаженной квартиры отца.
Глава 9
Алька.
Я дошла до своего подъезда и, привычно обращаясь к дочери, проговорила:
- Ну вот, моя девочка, сейчас придем домой, разденемся, и мама тебя покормит. Хорошо?
Дочка гулила в ответ. Почему-то сегодня Маше не спалось, но, слава Богу, она и не плакала. Я, гуляя положенный час и стараясь развлечь ребенка, весь этот час с ней разговаривала.
О чем мамочки говорят со своими крошками, которые еще не понимают многих слов? Правильно, обо всем и сразу. Детки просто слушают мамин голос, впитывая его, и вдыхают, как воздух, мамины эмоции.
Мой голос сегодня звучал тихой радостью — я вспоминала свои и Вовки Чернова проделки. Вспоминала и сама же над ними смеялась.
Вот ведь он же старше, а всё равно велся на все мои пакости, отвечая такими же, безобидными и даже детскими. И ни разу — ни словом, ни действием своим — не обидел меня.
Придумывал прозвища всякие. Совсем не обидные, кстати: «Мелкая», «Девочка-ромашка», «Пичужка», «Агент семьдесят семь».
Ну разве ж это обидно звучало? Нет! Хотя «Мелкая» - да, тогда это звучало обидно. Почему? Сейчас я бы и сама себе не смогла ответить на этот вопрос.
Я всегда рядом с ним была мелкой - Вовка рано вымахал и, сколько я себя помню, был выше меня на целую голову.
Вот тебе и сын алкоголиков! Кто бы мог подумать несколько лет тому назад, что он сможет «выбиться в люди», как когда-то говорила моя бабушка Лидия Петровна.
Вот бабушка, кстати, всегда защищала Вовку от нападок все той же тетки Зины.
Мы с ним оба были из неблагополучных семей. Моя бабушка не пила, но все моё неблагополучие заключалось в том, что жили мы вдвоем с ней. Моя мама умерла, когда мне было всего два года. Я ее совсем не помнила. Умерла она не своей смертью, но об этом я узнала только в выпускном классе школы. Бабушка не хотела травмировать мою детскую психику знанием того, что мою маму убил мой же родной отец.
Бабушки не стало, когда мне исполнилось двадцать.
За год до этого Владимир ушел в армию и больше в наш город не вернулся. Приезжал вот так, наездами, раз в полгода-год. Пытался и отца своего к себе в столицу забрать, да дядь Гриша противится всегда. У него находится много отговорок, но я его понимаю: здесь прошла вся его жизнь, здесь у него не только друзья-алкоголики, но и соседи по дому, какие-то дальние родственники его жены, которые хоть изредка, но приходят к нему, здесь мы с Масяней, а там, в большом городе, у него, кроме сына, никого больше нет.
Владимир не только выбился там в люди, но стал богат, со слов своего отца, и, конечно же, очень занят.
Я часто захожу к дяде Грише, а также хожу в магазин за продуктами когда он просит. Это случается в те светлые отрезки времени, когда он не пьет.
В такие моменты я помогаю ему с готовкой, а он с удовольствием нянчится с Масяней, отпуская меня в магазин или по делам. Супы дядь Гриша очень любит, я и варю ему их по его просьбе и из его же продуктов. В этом он очень щепетилен. Ест и нахваливает:
- Хорошая ты девка, Алька! Мужа бы тебе еще хорошего! И чего мой Вовка, дурак, не женится на тебе?
Я от этих слов соседа отмахиваюсь:
- Ой, да брось, дядь Гриш! Куда мне до твоего Вовки! Где он, и где мы с Масяней.
А узнав, что я выгнала Жеку, дядь Гриша сказал:
- Хорошо. Молодец, Алька. Вовремя поняла, что Жека твой дурак. И ты, дочка, не смей говорить о себе плохо! Ты у нас только росточком не вышла, но все остальное у тебя в норме. Я хоть и старый ишак, но красивых женщин вижу. Танька вон моя тоже красивая была в молодости.
Дядь Гриша смущенно отвернулся, а я не стала продолжать этот разговор. Выключила плиту под кастрюлей и сообщила бодрым голосом:
- Ну все! Борщ готов! Сейчас налить, или позже будете обедать?
- Сейчас наливай! Он у тебя так пахнет, что я тут чуть слюной не подавился, пока ждал.
Дверь в квартиру дядь Гриша не запирает никогда.
- Вот помру в запертой квартире, и что делать будете, когда вонь мою почувствуете? Двери ломать?
После того как пять лет тому назад умерла мать Вовки, дядь Гриша, пряча покрасневшие глаза, вдруг произнес:
- Алька, запиши Вовкин номер телефона. Позвонишь ему, когда я помру. Таньке вот моей повезло – легко умерла, а на мне грехов много, я так легко не помру.
Мать Владимира уснула пьяная на скамейке и замерзла - в ту ночь у нас неожиданно ударил первый сильный мороз.
- Дядь Гриш, да какие на Вас грехи, кроме алкоголя? – пыталась я утешить мужчину, но он лишь отмахнулся и продиктовал номер сына. Продиктовал неожиданно по памяти.
Владимир, конечно, приезжал на похороны матери. Похоронил мать, устроил отца в больницу на месяц да нанял бригаду рабочих, чтоб они квартиру привели в божеский вид.
В тот приезд Владимира мы с ним не встретились, не пересеклись.
Хоронил Владимир мать вдвоем с отцом.
Я, конечно, знала, что Татьяна умерла, все-таки в одном же подъезде живем, а вот уже все подробности о ее похоронах узнала от тетки Зины:
- Никого не позвал на похороны! И поминки зажал! Жмот! Вот правду говорят, что чем богаче человек, тем он жаднее!
- Теть Зин, да кого звать-то? У нее и подруг ведь не было.
- Да хоть бы и соседей позвал! Всю жизнь ведь мы с этими алкашами живем и мучаемся! Скандалы их пьяные слушаем! Скажешь, нет? Одни пьяные крики Татьянины под окнами чего стоили! «Гришенька, муж любимый, пусти меня домой!» Тьфу! Любовь у них, понимаете ли, неземная была!
Тетка Зина очень похоже изобразила голос Татьяны, когда та пыталась докричаться до Григория, стоя на улице под окнами в одном халате. В ответ ей летели тапки из окна их квартиры на пятом этаже, и лишь после слезливых криков жены и ее пьяных признаний в любви к нему, Гришеньке, он высовывался в окно и кричал:
- Клянись перед всем честным народом! Клянись, что не изменяла мне с … - дальше следовало имя того, к кому на этот раз муж приревновал Татьяну.
Понятное дело, от нее тут же следовали клятвы в любви и верности.
- Иди уже домой! Пользуешься ты тем, что люблю я тебя, дуру слабовольную! - отвечал дядь Гриша, услышав признания жены.
- Сериалы эти их бразильские всем подъездом слушали! – продолжила тетка Зина. - Ремонты по их милости делали!
Справедливости ради надо сказать, что Татьяну муж выгонял часто, но всегда только в теплое время года. Ремонты – это да, было несколько раз, когда Черновы затапливали весь стояк подъезда. Но, опять же, тетку Зину те потопы не затрагивали, так как жила она с Черновыми на одном этаже, через квартиру от них.
Сидеть на поминках человека, самолично загнавшего себя в могилу, я не хотела, поэтому все равно не пошла бы, даже если бы вдруг Владимир и решил их устроить. Выслушивать льстивые и лживые слова все той же тетки Зины или других соседей мне хотелось меньше всего, да и токсикоз выматывал меня жутко.
В тот год Владимир похоронил мать, а я потеряла ребенка, нашего с Жекой ребенка – у меня случился выкидыш.
Владимир приезжал еще не один раз после смерти матери, но я или работала, или просто была вне дома, а в последний его приезд лежала в больнице, в этот раз на сохранении уже с Масяней.
Лежала и надеялась, что приедет или хотя бы позвонит.
Приезжал, да только не ко мне…
Вот, кажется, и ходили мы с ним по одним и тем же лестницам и мимо одних и тех же дверей, а не сталкивала нас судьба.
И вот вдруг эта сегодняшняя встреча. Я была рада видеть Вовку. Все-таки у нас с ним было много разных моментов и стычек, которые сейчас, спустя годы, вспоминаются со смехом. Когда-то в детстве я его люто ненавидела за то, что, дразня, называл меня «Мелкой», и вредила ему за это как могла. Впрочем, он отвечал мне тем же. Хотя нет, колеса он мне на велике всё же не прокалывал.
А о том, что был у нас с ним еще один, скажем так, эпизод в жизни, я не хотела вспоминать. Ну было и было, подумаешь!
Тем более, что сам он никак после той ночи не напоминал о себе, не навязываться же мне было ему самой, верно?
- Как погуляли?
Владимир стоял у входа в подъезд, только вот взгляд его был сейчас другим. Тех веселых искр не было и в помине, и я догадывалась почему. Дядь Гриша пил уже три дня, и к нему опять таскались собутыльники.
Тетка Зина все эти же три дня вызывала полицию ежедневно.
Сам дядь Гриша, понимая, что у него «началось», так свои запои называл он сам, категорически запрещал мне к нему приходить в эти периоды. После того как «отпускало», говоря его же словами, он сам мне звонил с одной лишь просьбой:
- Аля, доча, свари мне соляночки, а?
И я, конечно, варила, а заодно уж и уборку делала.
Обычно его запои длились дней пять, но в этот раз, благодаря внезапно прилетевшему сыну, всего три. Это хорошо, значит, будет легче приходить в себя.
Дядь Гриша, трезвея, плакал, извинялся за грязь и всякий раз обещал, что этого больше не повторится. Я сочувственно вздыхала, делала вид, что верю, варила жирный суп и отпаивала крепким сладким чаем.
