Выложив из блюда последнюю грушу, Лусия развернулась и, путаясь в собственных ногах, торопливо направилась к двери.
– Лусия! – резко окликнула Валентина.
Лусия застыла с серебряным блюдом в руках.
– С ней что-то не так? – шепотом спросила гостья; ее жемчуга мерцали словно рябь на большой воде.
– Поставь блюдо и подойди к нам, – велела Валентина звонким жизнерадостным голосом. – Лусия кое-что нам покажет – небольшое развлечение для наших гостей.
Услышав это, жена дона Густаво подалась вперед.
– Она поет? Я так люблю вильянсико[6 - Песенно-танцевальный жанр, популярный в Испании в XV–XVII веках.]. По утрам эти песни доносятся с рынка.
Дон Мариус поерзал на стуле.
Донья Валентина достала из кармана пригоревшую булочку и положила ее на стол. Казалось, словно кто-то забросил булыжник в окно, и тот приземлился между дорогих хрустальных бокалов и старомодных металлических подносов.
Дон Мариус недобро усмехнулся.
– Ты с ума сошла?
– Это какой-то трюк? – спросил дон Густаво, поглаживая бороду. – В Кордове я видел девчонку, способную уместить во рту целый апельсин.
Услышав такую непристойность, донья Валентина поджала губы – никак иначе проявить недовольство она не могла.
– Лусия, – поторопила она.
В глубине души Лусии безрассудно хотелось дотронуться до булочки, исправить ее, вернуть аппетитный вид, но девушка прижала руки к бокам. Интересно, дождется ли Валентина утра или выкинет ее на улицу прямо в ночь? Если второе, то примет ли ее Хуалит? Не двигайся, сказала себе Лусия. Будь никем. Пожелай она хорошенько, наверняка смогла бы постепенно слиться с одной из каменных стен.
– Ну? – сказал дон Густаво.
– Ну? – повторил дон Мариус.
Донья Валентина дотянулась до Лусии и крепко ущипнула ее за руку. Но Лусия не поддалась.
– Да отправь ты ее обратно на кухню, – сказал дон Мариус. – Уже поздно.
– Вовсе не поздно, – возразила Валентина.
Не поднимая взгляда от стола, от пригоревшей булочки и свечей, Лусия уловила в голосе Валентины тоску. Званый ужин не должен заканчиваться так рано. Подобный провал – вина хозяев дома, и, если об этом прознают, приглашений для них (или от них) станет куда меньше. Валентина так и будет сидеть у окна, и они с доном Мариусом так и будут ужинать вдвоем. Но Лусии это никак не касалось.
Дон Густаво тяжко вздохнул и отодвинулся от стола.
– Пожалуй, пора нам…
– Лусия нам кое-что покажет. – Валентина стояла на своем.
– Да что с тобой не так? – прорычал дон Мариус. – Ты позоришь меня и мой дом.
– Я всего лишь хотела…
– Нет бремени тяжелее, чем глупая жена. Приношу вам извинения, дорогие друзья, дон Густаво.
– Прошу, – взмолилась Валентина, – я… Если бы вы только видели…
– А она все никак не умолкнет.
Дон Густаво рассмеялся.
– Как там говорили поэты? Господь даровал женщинам красоту, чтобы соблазнять мужчин, а дар речи – чтобы лишать их рассудка.
Лусия не собиралась поднимать взгляд. Не желала видеть блеск слез в глазах Валентины, ухмылку женщины в жемчугах, самодовольных краснолицых дона Мариуса и дона Густаво. И мысли не держала взять бокал венецианского стекла – безупречный, прозрачный, как капля дождя, – из набора, подаренного Ордоньо на свадьбу; донья Валентина доставала эти бокалы только по особому поводу.
Лусия разбила бокал об стол.
В комнате воцарилось безмолвие. Гости уставились на нее. Женщина в жемчугах поднесла ладонь ко рту.
Лусия почувствовала себя так, будто взмыла к потолку, миновала крышу и поднялась в ночное небо, будто руки ее потеряли форму, выгнулись и превратились в крылья. Валентина узнала бы чувство, которое наполнило кровь Лусии, эту дикую и жуткую силу, то же безумие, которое вынудило ее саму рассыпать рис и дать Лусии пощечину. Я способна на что угодно.
Лусия захлопала в ладоши – громко и быстро, маскируя слова песенки, которую напевала, ее стремительный, бодрый мотив. Она развела руки над осколками разбитого бокала, те взметнулись, словно лепестки цветов, поднятые неощутимым ветерком, и образовали розетку; едва слышный «дзынь!» – и бокал вновь стал целым.
Гости ахнули. Валентина испустила радостное «Ух!»
– Хвала Господу! – вскричал дон Густаво.
– Чудеса! – произнесла его жена.
Дон Мариус застыл с открытым ртом.
Лусия взглянула на свое отражение в бокале – все том же, но уже другом, одновременно испорченном и безупречном.
Глава 4
Лусии не спалось. Она лежала на земляном полу погреба и разглядывала полки, банки с соленьями, гирлянды чесночных головок, свиные окорока, похожие на отсеченные конечности. Лусия подумала было зажечь свечу и почитать, но из книг у нее было только руководство Алехо де Венегаса по благочестивому умиранию[7 - Алехо Венегас де Бусто (1497–1562) – испанский писатель, гуманист, филолог. Наиболее известное его произведение – трактат «Агония смертного часа» (1537).]. Тетя отдала его Лусии в последний визит, и Лусия припрятала книгу за банкой маринованных яиц, к которым никто никогда не притрагивался.
– Можно в следующий раз поэзию? – взмолилась Лусия.
Хуалит только посмеялась.
– Бери что дают и скажи спасибо.
Впрочем, поэзия вряд ли принесла бы ей хоть какое-то утешение. Слезы не шли, пусть поплакать и хотелось. Лусия просто смотрела в темноту, не способная постичь, что натворила. Казалось, будто она стоит у подножия стены и смотрит вверх. И невозможно понять, насколько высока и широка эта стена и какой формы само здание. Дворец это или тюрьма?
Все закончилось, сказала себе Лусия. Дело сделано. Валентина довольствовалась результатом. Наступит утро, и ты проснешься, замесишь хлеб, сходишь на рынок – и на этом все, повторяла Лусия, пока наконец не уснула.
Пришел рассвет, воздух был холоден, на улице ни души – если не считать кошек, крестьян и рыбаков, перекликавшихся друг с другом где-то в районе площади. Лусия, стараясь не думать, подошла к фонтану и наполнила ведра. Рядом с лотками рыботорговцев в своем кресле сидел Лоренцо Ботас. Он проводил там дни напролет: отсчитывал сдачу, заворачивал макрель в бумагу и в конце концов засыпал; тогда сын закидывал его к себе на плечо и уносил домой.
– Дыба, – как-то пояснила ей Агуэда. – Лоренцо подвесили к потолку, а к ногам прикрепили грузы. Потом его сбросили вниз. Уж не знаю, сколько раз. Кости у него больше на место так и не встали.
– За что инквизиторы его арестовали?
– За шутку про Приснодеву. За непристойную шутку. Старик всегда был паскудником. Если бы покаялся чуть раньше, наверное, до сих пор ходил бы на своих двоих.
Шагая домой, Лусия старалась не думать о выбитых из суставов костях старика. Она – не девчонка в чистом фартуке возле стола, движимая жалостью, злостью или еще чем-то, столь же бесполезным. Тот вечер – лишь сон, бокал – не бокал, а мыльный пузырь, рожденный и уничтоженный единым выдохом. Если просто отгонять мысли о случившемся, то, может, выяснится, что ничего и не было.
Лусия оберегала эту пустоту в голове, как тот самый мыльный пузырь, окажись он у нее в руках. Она думала только о муке и воде, о замешивании теста, о жаре, исходящем из очага, о пергаментной шелухе луковиц, выскальзывающих из рук, о пахучем соке, которым истекала их разрезанная плоть. Лусия отметила появление Агуэды в дверях кухни, грохот посуды и черпаков, когда та принялась за свой ежедневный труд. Сегодня ворчание кухарки успокаивало. Лусия не желала замечать, что этим утром донья Валентина так и не спустилась их обругать. Не желала ничего слышать – но тут во входную дверь постучали, и звук эхом разнесся по комнатам этажом выше.
В дом Ордоньо посетители захаживали редко, а уж в такую рань – вообще никогда.
Через двадцать минут стук раздался снова – в дверь внезапно забарабанили, будто на пороге загремели копыта. Лусия зашипела – нож соскользнул с чеснока и вонзился ей в палец.
– Идиотка! – Агуэда ударила Лусию по руке деревянной ложкой. – Хватит заливать кровью овощи.
Лусия замотала палец тряпкой и вернулась к работе. Агуэда принялась напевать, словно кровавое жертвоприношение Лусии подняло ей настроение.
Железный дверной молоточек стучал и стучал. Все утро напролет.
Агуэда поцокала языком.
– Да что там творится-то? Поди, умер кто?
Возможно, подумала Лусия. Возможно.
– Лусия. – Голос Валентины змеей заполз в кухню. Сегодня ее шаги звучали легко, как если бы она спускалась пританцовывая, и щеки у госпожи сияли даже в тускло освещенной кухне. – Пойдем со мной.
Валентина привела судомойку в свою опочивальню на втором этаже. Впервые в жизни она испытывала удовольствие от предвкушения. Ухаживания Мариуса были недолгими и безрадостными, приготовления к свадьбе – сродни деловым хлопотам. Она покинула родительский дом без всякой помпы – будто шкаф передвинули от одной стены к другой. Но сегодня Валентина чувствовала вдохновение, приподнятое настроение. Голова шла кругом – это ощущение было ей внове, и она решила, что такое же, наверное, испытываешь при настоящем опьянении (коего она доселе не знавала).
– Смотри! – сказала Валентина и обвела рукой туалетный столик, заваленный сложенными записочками, как снегом.
Судомойка безмолвно уставилась на дары судьбы, как девчонка, которая в жизни не пробовала сластей и вдруг увидела на пиршестве торт.
– Это приглашения, – пояснила Валентина.
– Я понимаю. Как вы прокормите столько гостей?
Валентине захотелось ударить девчонку. Наверное, стоило бы. Но она огорченно осознала, что в нынешней ситуации это будет глупо. Я не боюсь, сказала себе Валентина. Просто нужно проявить осторожность, какую проявляешь в обращении с дорогим кружевом или брошью искусной выделки.
По крайней мере, можно прогнать ее с глаз долой.
– Ладно. Ступай обратно на кухню и сиди там себе у вертела.
Лусия ушла, будто ничего иного и не хотела. Валентина подивилась, зачем вообще привела сюда тупоголовую девчонку. Не знавшая доселе такого возбуждения, она не поняла, откуда взялся этот порыв одарить кого-то тем же восторгом, это невольное желание приумножить собственную радость, поделиться ею, как напитком. Валентина принялась собирать приглашения – они ложились ей в руки, как маленькие белые голубки. Их сердечки пульсировали перспективами. Муньос. Агилар. Лоранс. Ольмеда. Достойные фамилии – если не сказать превосходные. Всяко лучше, чем у нее. Эти люди пригласили Валентину в гости лишь потому, что знали: она обязана ответить им тем же, позвать к себе домой, где они смогут узреть чудо. У Валентины не было ни увесистых серебряных подсвечников, ни приличных музыкантов для услаждения гостей. Она не могла попотчевать их фазаном или персиками в шафране. У нее была только Лусия – упрямая и смурная.
Упрямая и смурная, пропахшая сыростью и одетая так плохо, что это неизбежно испортит впечатление об их доме. Валентина бросилась к сундуку. Благородная дама отдала бы Лусии одно из своих старых платьев. Но у Валентины не было лишних нарядов. Печальная истина заключалась в том, что Лусия все сказала верно. Валентина понятия не имела, как прокормит всех этих людей, решись она на ответное гостеприимство. А если она не может принять их у себя, значит, и приглашения от них тоже принимать нельзя. Все ее драгоценные голубки разлетятся прочь.
– Я возьму в долг. – На пороге опочивальни стоял Мариус. Валентина так испугалась, что нечаянно выпустила крышку сундука и ушибла пальцы – и еле сдержала возглас боли. Она спрятала руки за спину и поняла, что не помнит, когда в последний раз видела мужа в дверях собственных покоев. – Мы подадим гостям мясо, – добавил Мариус.
Валентина коротко присела в реверансе.
– Хорошо, что все так вышло, – сказал муж.
Валентина разрывалась между радостью от его похвалы и острым желанием закричать, что «все» не просто «так вышло». То была не божественная длань, что передвигает звезды и проливает на город дождь. То была она, Валентина; это она не ошиблась в своих подозрениях, это она вынудила девчонку проявить свой дар и, возможно, переменить их судьбы. Богохульственны ли подобные мысли? Грех гордыни был незнаком Валентине, как и возбуждение.
– Она не отличается умом, – сказала Валентина.
– Как и красотой, – согласился Мариус. – Но, возможно, ей это ни к чему.
Валентина еле сдержала порыв взглянуть в зеркало – на свое заурядное лицо. Она надеялась, что Мариус прав, что в жизни главное не красота, а сила воли.
В последующие недели Лусия бесконечно задавалась вопросом, как дону Мариусу удалось расплатиться за свечи, прибывавшие со связанными фитилями и похожие на снопы пшеницы, за баранину, свинину и рыбу для пятничных пиршеств, за сладкие вина и бумажные свертки с пряностями. Лусия ходила вверх и вниз по лестнице, дивясь тому, как быстро разлетелись слухи, радуясь вечерам, когда донья Валентина и дон Мариус ужинали у друзей, а не дома.
Шепотки идальго донеслись и до слуг, и вскоре заговорили в прачечных и на рынках. Донья Валентина держит у себя под кровом служанку, которая творит чудеса. А что за чудеса-то – настоящие прям? Ну, сложно сказать. Может, просто фокусы – но фокусы годные. Ради того, чтобы увидеть эдакое зрелище, можно вечерок потерпеть дона Мариуса, который выпьет все ваше вино, и унылую беседу с доньей Валентиной, правда? Гости приходили в дон Ордоньо и ели то, что подавала им Валентина, – любое пресное рагу из мясных обрезков. Они стоически сносили едва теплую похлебку и едва теплящиеся разговоры, а потом донья Валентина, извинившись, уходила за судомойкой, и их муки заканчивались.
Каждый подобный вечер Лусия выносила фрукты на десерт, а затем одной из гостий Валентины передавали вытянутый бокал радужного стекла, мерцающий в сиянии свечей. Гостья с озорным видом принимала его, а затем, иногда с нервной бравадой из-за некоторого кощунства, иногда с уверенностью игрока, открывающего козырь, разбивала бокал об пол. Остальные взвизгивали и вздрагивали будто бы от испуга. Но откуда столько удивления, если расколотый бокал был неотъемлемой частью представления? Лусия задавалась этим вопросом, но вслух его не произносила. Каждый подобный вечер она хлопала в ладоши или топала, чтобы скрыть слова, которые бормотала. Мотив слетал с ее губ, как искры, подхваченные сквозняком. Осколки стекла кружились и соединялись друг с другом, и бокал вновь становился целым.
Каждый подобный вечер гости ахали и восторженно голосили.
– Как это происходит? – вопрошали они. – В чем здесь фокус?
– Ну-ну, – говорил дон Мариус, одаривал Лусию ослепительной улыбкой, словно любящий отец, и барабанил пальцами по столу, будто отбивая ритм для мелодии. – Ее секрет принадлежит только ей.
– Она немая? – как-то раз спросила гостья. Жемчужины у нее в серьгах были величиной с перепелиное яйцо.
– Служанка, лишенная дара речи? – поддакнул ее муж. – Господи, всем бы нам так везло.
– Ты немая, Лусия? – спросил дон Мариус ласковым тоном, словно щедрый мужчина, всегда готовый одарить подопечную. Впервые он обратился к ней с чем-то, отличным от приказа, и впервые же назвал ее по имени.
Лусия не подняла глаз, но представила, как Валентина нервно теребит салфетку, лежащую на коленях, выкручивает ткань, будто руки Лусии – дабы заставить ее заговорить, дабы уберечь себя от позора, дабы задобрить дона Мариуса – что вообще-то казалось невозможным.
– Нет, сеньор, – ответила Лусия. – Мне просто нечего рассказать.
Рассказать она могла много чего. О постном рагу, о тех жемчужных серьгах, о цене соли и о неприятном открытии: даже магия может стать в тягость. Но ничего подобного от нее не ждали.
– А вот меня это не останавливает! – пробасил гость, и все вокруг взревели от смеха.
Умей я совершать настоящие чудеса, вы бы так беззаботно не смеялись, подумала Лусия.
Позже вечером она разобрала прическу госпожи – косы были такие тугие, что лицо Валентины словно обвисло, когда Лусия их распустила. Она принялась расчесывать прядь за прядью; волосы у хозяйки были невыразительного оттенка – нечто среднее между русыми и темными, вяло текущая река волос.
– Так не может продолжаться, – сказала Лусия, не нарушая ритма расчесывания, удивляясь и радуясь тому, как основательно прозвучали эти слова.
