– Ты пожаловалась сестре Терезе?
– Ябед никто не любит, – напомнила я маме. – У Лизы Бобби тоже еду таскает, и она сдалась. Ее мать теперь кладет вторую упаковку сладких кексиков на случай, если он захочет поживиться.
– Я не собираюсь кормить весь четвертый класс.
С третьей попытки мама зажгла сигарету «Вирджиния Слимс» и высунула руку с ней в окно – в попытке уберечь нас от пассивного курения и рака.
– Как только доедем, я звоню в школу, – устало выдохнула она. – Джузеппина, нужно давать ему отпор.
– Я не могу, мам.
– Почему это?
Конни ответила за меня:
– Потому что все девочки класса и все монахини школы обожают Бобби Биланчу. Он и Джесс тоже нравится. Правда, Джесс?
– Мы можем взять мороженое по дороге?
Почему от упоминания Бобби в животе так и заурчало?
– Дома есть лазанья.
– Это слишком долго, я так в обморок упаду, – сказала я и облокотилась на дверь, подложив под щеку руку.
Вскоре на заднее сиденье забрался мой четырнадцатилетний брат Джо и захлопнул за собой дверь. Его баскетбольная форма была отглажена, темные волосы аккуратно расчесаны на пробор. Рюкзак, который Джо поставил рядом с собой, выглядел совершенно новым, как в тот день, когда мама купила его в «Таргете».
– Как ты сегодня, Джо? – участливо спросила мама.
– Ничего. Забросишь меня на стадион?
– Это мой материнский долг, – ответила она с улыбкой. – А как твой день, Конни?
– Так себе. Над именем Джесс опять смеялись.
Мама, смотревшая на Конни в зеркало заднего вида, перевела темные глаза на меня:
– Как смеялись?
– Ну, некоторые девчонки перевирают его.
– Зовут меня Джузеппина-колада.
– В честь коктейля? – нахмурилась мама.
– Это еще не худший вариант, мам, – сказала Конни. – Иногда ее обзывают Жопизиной.
– Вот дуры, – буркнул Джо.
Хотя формально Джо был еще ребенком, он давно перерос все эти детские шутейки. Можно сказать, я относилась к нему скорее как к отцу, чем как к брату.
– И кто тебя дразнил? – принялась допытываться мать. – Конни, ты вступилась за сестру?
– Ты предлагаешь мне выслеживать в школьных коридорах обидчиц Джесс и мстить им?
– А что такого? Сестра у тебя одна! – Мать повернулась ко мне: – Джузеппина, умей постоять за себя!
В горле встал ком. Схватившись руками за шею, я попыталась вдохнуть, но воздух не проходил. Такие панические атаки обычно случались после череды провалов, а в тот кошмарный день недостатка в них не было, вообще ничего не шло как надо. Дразнилки стали последней каплей.
– Конни! Пакет! – скомандовала мама. Привыкшая к такому Конни спокойно протянула ей сзади бумажный пакет. Мама быстро открыла его и дала мне: – Дыши в пакет, Джузеппина! Дыши в пакет!
Панические атаки начались еще в детском саду, и педиатр научил меня уловке с пакетом. Пакет сплющивался на вдохе и снова надувался на выдохе, приятно шурша. А потом мысли подстраивались под ритм дыхания. «Бобби Биланча без паники, Бобби Биланча без паники», – повторяла я про себя, пока сердце не переставало так сильно колотиться и дышать не становилось легче.
– Когда я уже перерасту эти приступы? – спросила я маму, смахивая слезинку.
– Врач сказал, у всех по-разному. Потерпи немного.
Мама высадила Джо у стадиона. Перед тем как выйти, он потянулся вперед и ободряюще сжал мне руку. Потом хлопнул дверью, понесся к товарищам по команде и вскоре растворился в море мальчишек в красно-белой полосатой форме, будто в вазочке с карамельными тросточками на кухне бабушки Монте.
Мама же поехала на поиски фургончика с мороженым «Мистер Твисти». Вгрызаясь в толстый слой шоколадной глазури поверх мягких ванильных завитушек, я сразу же почувствовала себя лучше.
* * *
Стоя в пробке, дядя Луи наблюдает, как ученики высаживаются из школьного автобуса. Они строятся в два ряда и синей рекой устремляются ко входу мимо статуи святой Розы Лимской.
– Неужели ты была такой же крохой?
– Коротышкой с самым длинным именем, – отвечаю я, закрывая приложение заметок.
–Я говорил сестре назвать тебя попроще. Но у нее не было выбора, никто больше из семьи не захотел награждать своего бедного ребенка имечком нашей незамужней тетки. Zia[7] Джузеппина, кстати, была верзилой, – дядя Луи задирает руку с вытянутым указательным пальцем, – выше всех в семье Каподимонте, даже мужчин.
Я не застала двоюродную бабушку в живых, но из чужих рассказов поняла, что zia Джузеппина слыла грозой Северного бульвара.
– Женщина-трактор, – продолжает дядя, – и такая громогласная! Краска со стен сыпалась, а слышно было с другого конца озера. От ее поступи все сотрясалось.
Мне для такого имени недостает и роста, и солидности. Оно с самого начала было мне велико. Это все равно что просить восьмилетку надеть в школу папины ботинки или поработать на бетономешалке.
– Почему она не вышла замуж?
– Была у нее любовь, да неугодная.
– Кому?
–Деду-итальянцу и его братьям. Как я слышал, в сорок девятом году в одну зимнюю ночь nonno[8] Монте с братьями устроили спасательную операцию, которую в наши дни, вероятно, назвали бы похищением.
– И откуда же ее похитили?
– Из «Мотеля Шесть» рядом с Одиннадцатой автострадой. Как раз из-за той истории я называю седьмые номера в мотелях грешильнями.
–Zia пришла туда за этим?
–За этим самым, да. Но в решающий момент подоспел nonno с братьями и вытащил дочь из объятий Пити Палмы, красавчика из Манаскуана. Было там что или не было, но Пити вернулся в Манаскуан один.
– Мне про это не рассказывали.
Ничего удивительного. Истории про секс у нас принято закапывать поглубже, как фигурку святого Иосифа во дворе дома на продажу.
–Zia после такого удара совсем отказалась от личной жизни. В ту ночь она и стала старой девой, которая до самого конца пережевывала свой позор, как горькую зелень одуванчика. Но, будучи убежденной католичкой, она искупала грех служением. Zia посвятила свою жизнь помощи бедным, а кроме того, заботилась о пожилых родителях и сидела с нами. Воскресный обед каждую неделю тоже был на ней.
– Вот это судьба…
– Счастливой ее не назвать.
– Оно и понятно. Жизнь моей тезки ей не принадлежала, – заключаю я, откидываясь на спинку сиденья.
– Одно имя еще не значит одна судьба, – успокаивает меня дядя Луи, проезжая мимо спортплощадок к границе города. – Ты не старая дева.
«Это только пока», – отвечаю я про себя. Мы с бабушкой Джузеппиной не встречались, но я ношу ее имя и тоже рискую прожить свою жизнь не так, как хотелось бы. Надо об этом поговорить с психотерапевтом.
На въезде в Спринг-Лейк дорога превращается в узкую полосу между бело-зелеными рядами ив. Лейк-Комо с его простенькими домиками в стиле ранчо и яркими пластмассовыми детскими горками остался позади, нас встречают роскошные особняки Спринг-Лейка, где на ухоженных газонах стоят бронзовые статуи. Дядя Луи прибавляет скорость, чтобы успеть на встречу, а я высовываюсь в окно и вдыхаю свежий запах высоких кедров и пихт.
Мы заезжаем на парковку у церкви Святой Екатерины. Собор в стиле «бозар» и молитвенный сад, достойный семейства Медичи, будто чудесным образом перенесли в Нью-Джерси из самой Флоренции. Полированный белый мрамор, резные шпили и величественно возвышающаяся над озером колокольня – итальянское Возрождение во всей красе. Уже десятки лет именно в этой церкви крестили, женили и хоронили представителей семейств Каподимонте и Баратта.
Выйдя из машины, я пытаюсь расшевелить затекшее тело. Дядя Луи тоже принимается вращать плечами.
– Ай!
– Если болит, не надо.
– Да скоро все заболит. Мне ведь семьдесят три.
– Каждое утро напоминаешь.
– Потому что сам не верю. Еще вчера я был молод и полон сил. Даже рубашку не приходилось надевать. Можно было выйти в одном подгузнике, и то прохожие восхищались.
– Остается только позавидовать.
– Без шуток, я был сложен как статуя Давида, только не такой высокий. А теперь что? Иссох весь.
– Ты еще не старый.
– Посмотрим правде в глаза: чтобы измерить остаток моей жизни, хватит таймера для варки яиц. А то и с запасом. Я мало что еще успею. Это вызывает два вида эмоций – либо парализующее отчаяние, либо побуждение скорее действовать. Вот я и думаю постоянно: что будет с нашим столетним семейным бизнесом? Что ждет «Мрамор и камень Каподимонте»?
У меня аж сердце сжимается. Ну вот. Работа – единственное, ради чего я встаю по утрам. Не знаю, как жить, если ее не будет.
– Ты решил продать фирму?
– Мое дело должно достаться тому, кто им живет. Я не продавать собираюсь, а позаботиться о будущем фирмы. Ты должна быть готова взять бразды правления в свои руки, когда я перестану справляться.
– Я?
Дядя Луи оглядывается по сторонам:
– А здесь есть кто-то еще? Ты, конечно же. Только ты. Но сперва нужно составить представление об общей картине. Увидеть каменоломни Италии. Разве можно управлять нашей фирмой, не зная ничего о добыче каррарского мрамора? Так что давай съездим. Согласна?
Дядя Луи приглашает меня в Италию так буднично, словно мы собираемся в Пассейик за мраморной раковиной.
У меня нет слов. Утром я и подумать не могла, что меня ждет такой разговор. Знала бы, оделась бы понаряднее.
И тут – illuminata! Оранжево-розовые лучи осеннего солнца заливают ступени церкви. Неужели мне и правда явилось чудо? Не иначе. Я всю жизнь стремилась попасть в Италию, но что-то постоянно мешало. На поездку по обмену не хватило денег, хоть я и изучала в университете итальянскую культуру и проходила по баллам. Медовый месяц на Амальфийском побережье забраковал Бобби под предлогом, что в Лас-Вегасе будет веселее. Я думала было поехать с группой, но ведь мне интересны деревни моих предков, а не туристические места. А в одиночку попросту боязно. Приключения героини Кэтрин Хепбёрн в фильме «Лето» или Джеймса Бонда в «Казино „Рояль“» не внушают оптимизма. Дядя Луи считывает мой страх.
– Подумай, Джесс. Я не жду ответа прямо сейчас.
Но теперь я боюсь только того, что поездка в Италию почему-нибудь сорвется.
– Я всеми руками за, дядя Луи! Едем! Едем! Едем!
– Хорошо, хорошо, понял. Съездим, освоишься, поработаешь с тамошними парнями и решишь, как дальше быть с фирмой. Пошли за это помолимся! – полушутливо добавляет дядя Луи, открывая бронзовую дверь церкви.
3 Прошутто, инжир, где жить
Мы входим в церковь Святой Екатерины, не как прихожане, а по деловому вопросу. Наша фирма обслуживает это здание – одну из немногих церквей в Америке, целиком построенных из каррарского мрамора. Итальянского в ней едва ли не больше, чем во мне.
Дорожка к алтарю купается в потоке света. В день моей свадьбы, 28 декабря 2019 года, божественный свет не почтил нас своим присутствием. Улицы заливало дождем, потом они обледенели, а там и вовсе разыгралась метель, из-за которой мы застряли в аэропорту Ньюарка на первые одиннадцать часов медового месяца. Тогда я не увидела в этом дурного знака. Списала буйство стихии на изменения климата.
Главное украшение церкви – фрески работы Гониппо Раджи из Рима и Томаса О’Шонесси из Чикаго. Не зря говорят, что ирландцы и итальянцы друг к другу simpatico. Это сооружение – торжество классицизма: лепные вставки с позолотой, изображения святых, кольцом парящие под сводом, от которого расходятся причудливые арки, и настолько высокие окна, что с некоторых ракурсов видны только облака и пробивающиеся сквозь них лучи солнца.
Мы с дядей Луи встаем на колени в переднем ряду безлюдной церкви и осеняем себя крестным знамением. Члены моей семьи молятся из страха. Нашу нерушимую веру питает ужас перед вечным горением в геенне огненной. Мы читаем молитвы так же часто, как ругаемся или смеемся, то есть постоянно.
– Опять плачешь, что ли? – с ноткой укора спрашивает дядя Луи.
Я спешно утираю слезы.
– Поверить не могу, что мы поедем в Италию.
Дядя Луи протягивает мне платок.
– Ты вроде говорила, что побеждаешь хандру.
– Так и есть. Просто рада новостям.
– Италия лечит все. – Дядя Луи смотрит на часы: – Отец Белейниш обещал уже быть здесь. Доктора и священники вечно опаздывают.
– Еще папа должен подойти. – Я оборачиваюсь на вход, вытягивая шею, но тут сбоку со скрипом открывается дверка исповедальни, и я вижу седую голову отца. Из-за огромного роста ему приходится пригибаться, и кажется, что он выбирается из кукольного домика. Папа сложен как лайнбекер, но бабуля Би не пускала его играть из опасений, что он получит мячом по голове и станет дурачком.
Папа преклоняет колено перед золотой дарохранительницей, а потом мы все садимся на скамью.
– Я приехал пораньше, – поясняет он, – решил исповедаться.
