– Ты решил продать фирму?
– Мое дело должно достаться тому, кто им живет. Я не продавать собираюсь, а позаботиться о будущем фирмы. Ты должна быть готова взять бразды правления в свои руки, когда я перестану справляться.
– Я?
Дядя Луи оглядывается по сторонам:
– А здесь есть кто-то еще? Ты, конечно же. Только ты. Но сперва нужно составить представление об общей картине. Увидеть каменоломни Италии. Разве можно управлять нашей фирмой, не зная ничего о добыче каррарского мрамора? Так что давай съездим. Согласна?
Дядя Луи приглашает меня в Италию так буднично, словно мы собираемся в Пассейик за мраморной раковиной.
У меня нет слов. Утром я и подумать не могла, что меня ждет такой разговор. Знала бы, оделась бы понаряднее.
И тут – illuminata! Оранжево-розовые лучи осеннего солнца заливают ступени церкви. Неужели мне и правда явилось чудо? Не иначе. Я всю жизнь стремилась попасть в Италию, но что-то постоянно мешало. На поездку по обмену не хватило денег, хоть я и изучала в университете итальянскую культуру и проходила по баллам. Медовый месяц на Амальфийском побережье забраковал Бобби под предлогом, что в Лас-Вегасе будет веселее. Я думала было поехать с группой, но ведь мне интересны деревни моих предков, а не туристические места. А в одиночку попросту боязно. Приключения героини Кэтрин Хепбёрн в фильме «Лето» или Джеймса Бонда в «Казино „Рояль“» не внушают оптимизма. Дядя Луи считывает мой страх.
– Подумай, Джесс. Я не жду ответа прямо сейчас.
Но теперь я боюсь только того, что поездка в Италию почему-нибудь сорвется.
– Я всеми руками за, дядя Луи! Едем! Едем! Едем!
– Хорошо, хорошо, понял. Съездим, освоишься, поработаешь с тамошними парнями и решишь, как дальше быть с фирмой. Пошли за это помолимся! – полушутливо добавляет дядя Луи, открывая бронзовую дверь церкви.
3 Прошутто, инжир, где жить
Мы входим в церковь Святой Екатерины, не как прихожане, а по деловому вопросу. Наша фирма обслуживает это здание – одну из немногих церквей в Америке, целиком построенных из каррарского мрамора. Итальянского в ней едва ли не больше, чем во мне.
Дорожка к алтарю купается в потоке света. В день моей свадьбы, 28 декабря 2019 года, божественный свет не почтил нас своим присутствием. Улицы заливало дождем, потом они обледенели, а там и вовсе разыгралась метель, из-за которой мы застряли в аэропорту Ньюарка на первые одиннадцать часов медового месяца. Тогда я не увидела в этом дурного знака. Списала буйство стихии на изменения климата.
Главное украшение церкви – фрески работы Гониппо Раджи из Рима и Томаса О’Шонесси из Чикаго. Не зря говорят, что ирландцы и итальянцы друг к другу simpatico. Это сооружение – торжество классицизма: лепные вставки с позолотой, изображения святых, кольцом парящие под сводом, от которого расходятся причудливые арки, и настолько высокие окна, что с некоторых ракурсов видны только облака и пробивающиеся сквозь них лучи солнца.
Мы с дядей Луи встаем на колени в переднем ряду безлюдной церкви и осеняем себя крестным знамением. Члены моей семьи молятся из страха. Нашу нерушимую веру питает ужас перед вечным горением в геенне огненной. Мы читаем молитвы так же часто, как ругаемся или смеемся, то есть постоянно.
– Опять плачешь, что ли? – с ноткой укора спрашивает дядя Луи.
Я спешно утираю слезы.
– Поверить не могу, что мы поедем в Италию.
Дядя Луи протягивает мне платок.
– Ты вроде говорила, что побеждаешь хандру.
– Так и есть. Просто рада новостям.
– Италия лечит все. – Дядя Луи смотрит на часы: – Отец Белейниш обещал уже быть здесь. Доктора и священники вечно опаздывают.
– Еще папа должен подойти. – Я оборачиваюсь на вход, вытягивая шею, но тут сбоку со скрипом открывается дверка исповедальни, и я вижу седую голову отца. Из-за огромного роста ему приходится пригибаться, и кажется, что он выбирается из кукольного домика. Папа сложен как лайнбекер, но бабуля Би не пускала его играть из опасений, что он получит мячом по голове и станет дурачком.
Папа преклоняет колено перед золотой дарохранительницей, а потом мы все садимся на скамью.
– Я приехал пораньше, – поясняет он, – решил исповедаться.
– Любопытно, – замечает дядя Луи, не сводя глаз с дарохранительницы. – И как прошло?
– На душе полегчало, – говорит отец, соединяя руки для молитвы.
– Думаешь, и мне сходить?
– Не помешает.
–Бедный парень запутается в моих грехах. Я не был на исповеди с восемьдесят шестого, когда отец Фуцигамо сбежал с церковной секретаршей, прихватив целевые пожертвования. Ох меня зацепило! Я ему самое страшное выкладывал, а он будто украл мои грехи вместе с теми деньгами. Тоже мне simpatico! А после Фуци итальянцев у нас в священниках не бывало, – с грустью отмечает дядя, – итальянцы закончились.
– Отец Белейниш по духу почти что итальянец, лучше не найти, – оптимистично возражает папа. – Он понимает наш народ. Ему можно раскрываться полностью и не бояться упреков. Я считаю, он наше балийское сокровище.
Отец Белейниш тоже покидает исповедальню и преклоняет колено перед алтарем, а затем поворачивается к нам. Молодой, стройный и свежевыбритый, он будто сошел с обложки брошюры миссионерского общества Мэринолл – такие оставляют на краю каждой скамьи в неделю молитв о призвании к священству. Святых отцов в Америке поубавилось, поэтому их стали выписывать из других краев, как невест во времена золотой лихорадки.
Дядя Луи поднимается со скамьи:
– Так что случилось, падре?
Широкая белозубая улыбка исчезает с лица священника.
– Купель протекает.
Я достаю из сумочки блокнот, и мы идем за отцом Белейнишем к приделу. Там я делаю набросок купели с указанием размеров, пока дядя Луи, стоя на коленях, изучает ее основание. После чего извлекает из кармана небольшой фонарик и включает.
– Да, небольшая трещина. Джесс, ты пишешь? На первое время заделаем герметиком и закажем из Италии замену.
– Точно такую же? – тревожится священник. Ему вовсе не хочется, чтобы его запомнили как человека, рискнувшего хоть в чем-то поменять облик церкви Святой Екатерины.
– Один в один. Джо, что по твоей части? – обращается дядя к моему отцу, которого мы привлекаем как страхового оценщика. Папа тоже опускается на колени и с фонариком осматривает трещину.
– Похоже, внешнее воздействие. Я попробую выжать побольше.
– Что не покроет страховка, то с меня, – заверяет дядя Луи.
Отец Белейниш лучится благодарностью.
– Епископ обрадуется.
– Все ради счастья епископа, – отвечает дядя.
Двери церкви резко распахиваются, и высокое полуденное солнце врывается внутрь огненным шаром, заставляя неф, алтарь и нишу за ним пылать. Сощурившись, я вглядываюсь в идущих в потоке света. Их четверо, все мужчины. Шагают дружно, будто музыканты к сцене. Когда глаза привыкают, я узнаю своего бывшего мужа Бобби и трех его работников в фирменных фартуках мясной лавки Биланчи. Ребята несут не гитары и микрофоны, а ящики вина, бокалы и тарелки – видимо, для какого-то мероприятия, потому что замыкает шествие ветеран мясной индустрии весельчак Пичи с огромным подносом.
– Прошу прощения, – подает голос папа, – сегодня у нас собрание «Рыцарей Колумба».
– Съестные негодники! – восклицает дядя Луи. – Вино как воду хлестать собрались.
Священник вознаграждает дядю слабой улыбкой. Папа встречается глазами с Бобби, тот переводит взгляд на дядю Луи, а потом все вдруг таращатся на меня. Обычная манера поведения в маленьком городе: оценить реакцию, перед тем как проявить вежливость по отношению к моему бывшему.
Бобби Биланча накачан и широкоплеч, ведь он ворочает говяжьи полутуши и филигранно разделывает их по схеме для весьма прибыльной продажи. Высоким ростом и рельефной мускулатурой мой бывший муж напоминает статую святого Михаила в нише придела, и не сказать даже, что после развода Бобби себя запустил – совсем наоборот. Могучие бицепсы так и выпирают из-под рукавов футболки, словно поддутые велосипедным насосом. Лицо не менее прекрасно, чем тело: у Бобби ярко-синие глаза, черные волосы, прямой ирландский нос и чувственные итальянские губы.
– Привет, Джесс.
Когда Бобби нервничает, он вытягивается и выпячивает грудь, становясь похожим на воздушный шарик в процессе скручивания в собачку.
– Привет, Бобби. Ничего себе поднос.
– Их вообще два. Много нарезки. Ты еще у родителей?
– Ага.
– А я купил дом, – говорит он полушепотом, будто исповедуется. – На старом месте все напоминало о тебе.
Любопытно, что мой бывший муж все-таки переехал из съемной односпальной квартиры в свое жилье. Пока мы были женаты, он не торопился приобретать недвижимость. «Заныкаем денежек, отложим на дом», – говорил Бобби. Видать, уже заныкал достаточно, чтобы хватило на первый взнос.
– Розочки из прошутто с инжиром и капиколой, твои любимые, – с улыбкой замечает Пичи. – Куда поставить мясные тарелки, падре?
– Я покажу.
Бобби уходит за священником, а я легонько машу рукой на прощанье и смотрю, как мясники хвостиком тянутся за ним через ризницу в зал для собраний.
Дядя Луи поворачивается на каблуках и смотрит на меня:
– Бобби мы не ждали.
– Я бы все равно столкнулась с ним рано или поздно.
– Но чтоб прямо на месте преступления?.. – Дядя Луи заглядывает в телефон. – Мне пора в Кейп-Мей на церемонию прощания. Извини, что бросаю. На сегодня ты свободна, займись своими делами. Джо, ты подвезешь Джесс?
– Конечно. А тебе не нужно домой переодеться?
– Колумбовские смокинг и меч у меня в багажнике. Мы все в таком возрасте, что постепенно уходим, как мыльная вода в раковине. Близок тот день, когда останется лишь один рыцарь Колумба в сияющих доспехах. Надеюсь, это буду я, – посмеивается дядя Луи, идя к выходу.
* * *
Я сажусь в машину, и папа заводит двигатель.
– Ты как, Джесс?
Встреча с Бобби Биланчей была неожиданной, но, живя в маленьком городе, к такому привыкаешь.
– Ничего. Спасибо, что подвозишь.
– Я ведь еду туда же, – пожимает плечами папа.
Мой отец – прагматик, но если уж что-то любит, то всем сердцем. Он такой родитель, к которому можно обратиться в трудной ситуации. Решив уйти от Бобби, я первым делом пошла к папе, чтобы он посоветовал, как быть с мамой.
– Свою-то машину починишь когда-нибудь? – интересуется он.
– Мне нравится ездить с дядей Луи. Мы почти все вопросы решаем в дороге. И обедаем вместе.
– Луи живет, чтобы есть, – посмеивается папа. – Однажды он увез меня аж в Пенсильванию ради пары хот-догов в «Поттс». Два часа в один конец, и даже не предупредил. До Чикаго быстрей бы доехали. Твоя мама до сих пор мне тот случай припоминает.
Именно в машине у нас с папой всегда случались самые задушевные разговоры. И раз уж теперь я прохожу психотерапию, пора задать ему пару непростых вопросов.
– А вы с мамой счастливы?
– Я в общении с ней выработал особую тактику – не усугублять. На том и держимся.
– То есть ты ей потакаешь.
– Да. Слишком крепко держась за веревку, рискуешь заработать мозоль. Или стереть руки до крови. Не всем выпадает безоблачная семейная жизнь, как у Чака и Джун Пиола. Эти двое как парочка ангелочков, за тридцать шесть лет ни одной ссоры. Я раньше думал, что странно это как-то, а теперь ногу отдал бы за подобную безмятежность.
От разговора меня отвлекает жужжание телефона. Пришло сообщение.
БОББИ: Прости, Джесс. Неловко вышло.
ДЖЕСС: Да ничего. А нарезка просто шик!
Продолжения нет. Я убираю телефон в карман.
– Ты очень похожа на мою мать, Джесс. Ты вдумчивая. Вы с ней понимали друг друга. Потому она и выбрала тебя в свидетельницы ее смерти.
Я откидываюсь на спинку кресла и уношусь мыслями в тот день, когда Бобби Биланча сделал мне предложение. На мне тогда, похоже, были розовые очки. Первым делом я отправилась к бабушке Монте хвастаться кольцом, потому что Монте больше любят пускать пыль в глаза и количество каратов для нее было важно. Получив одобрение, я пошла к бабуле Би.
– Бабуля, хочешь новость? – пропела я, впорхнув в кухню. Салатовые и оранжевые шкафчики сверкали чистотой. Свежевымытый деревянный пол пах лимонным маслом. Бабуля Би спала в кресле-качалке. После смерти дедушки она переставила его кресло в кухню. Еще заменила стол на более компактный и обустроила себе пекарню в качестве отдушины. Отвлекалась от горя делом. Пекла пироги, торты, печенье, лепила ньокки, месила тесто для домашней пасты. Когда-то бабуля заготавливала пасту в подвале, но потом у нее разболелись колени, так что все стало делаться в кухне наверху. Мне так хотелось скорей все рассказать. Сев за стол напротив бабули, я ждала, когда она проснется, как вдруг поняла, что она вовсе не спит. Я запаниковала, а дальше все расплывается. Помню только, как перехватило дыхание.
Папин голос врывается в мои мысли:
– Я был в гараже, и тут пришла ты. Можно было даже не говорить ничего. Я сразу все понял.
– Она была мудрой женщиной.
– Биланчи ей никогда не нравились.
– И ты только сейчас решил сказать мне об этом?
