Вся семья рассаживается. Кроме меня, конечно, ведь я не только повариха, но и официантка. Отец занимает место во главе стола. Я ставлю равиоли в центр и кладу сервировочную ложку рядом с Конни. Беру с бокового столика блюдо рапини, чтобы тоже предложить гостям. Мама поднимается со стула:
– Чем помочь?
– Ничем, я справлюсь.
У дальнего конца стола забираются на сиденья дети.
– Разве не здорово, что дети уже выросли и сидят со всеми? – восторгается мама. – Малыши, конечно, сладкие, но эти высокие стульчики… Как же я была счастлива, когда выставила наши на распродажу старья в школе Святой Розы.
– Думаю, вы поторопились, – подает голос Диего.
– У тебя новости, Конни? – с надеждой спрашивает мама.
– Нет. Можно даже не ждать.
– От нас тоже новостей не будет. Больше никогда, – машет рукой Кэти, сидящая напротив.
– А вдруг ребенок появится у Джесс? – высказывает предположение Диего. – Так что всю эту пластиковую фигню лучше оставить. Пригодится еще.
Тетя Лил спешит выручить меня:
– Джесс, тебе помочь на кухне?
– Даже не думай, Лил. Сиди, – улыбается мама. – Сегодня бенефис Джузеппины.
Я выдавливаю улыбку.
–Рада отвечать за воскресный обед, как zia Джузеппина.
Дядя Луи вилкой разделяет нежную подушечку равиоли пополам. Прикрыв глаза, пробует кусочек.
–Джесс, ты похожа на zia Джузеппину лишь в одном. Всегда вкусно готовишь подливку.
– Уметь готовить неплохо. Но есть вещи поважнее. Надеюсь, все мои дети и внуки унаследуют хотя бы каплю истовой тетиной веры. У нее были строгие нравственные принципы.
С этими словами мама выпрямляется, как акробаты в основании пирамиды, удерживающие над собой на стульях всю свою семью.
– Носить ее имя и готовить по ее рецептам – большая честь. Нет ничего важнее семьи, – говорю я, раскладывая детям еду.
– Что-то нас я на твоей карте желаний не видела, – еле слышно бормочет мама.
Папа бросается мне на помощь:
– Артишоки просто восторг! Хлебных крошек ровно сколько нужно.
– Спасибо, пап.
– Ты столько сил вложила. Я это ценю. У тебя ведь работа есть и свои дела.
– Вношу посильный вклад. Вы ведь с меня за проживание не берете.
– С родной-то дочери? – встревает мама.
– Не переживайте, скоро подвал можно будет сдать. Я ищу квартиру.
Мама опускает вилку:
– Квартиру? Где?
– В Хобокене.
– В Хобокене?! Монте сбежали из этой дыры, как только хоть немного встали на ноги. Зачем туда возвращаться?
– Филли, это всего в часе езды, – вступается за меня папа.
– Выбор остается за Джесс. Ей уже за тридцать, – добавляет Конни.
– Не труби только об этом на всю округу. Часики-то тикают.
– А мне Хобокен нравится, – подмигивает дядя Луи.
– Хобокен – это не выбор! Это приговор! – беснуется мама.
Отец переглядывается с дядей Луи и тетей Лил. Как бы я ни старалась спасти положение, чека выдернута. Секреты вырвались наружу. Пусть и только три. Италия, Хобокен и занятия с психотерапевтом поданы к столу горячими, как мясное ассорти. Мои решения рассмотрят, наколют и сожрут, как тефтели, ребрышки и куриные бедра.
– Уезжаешь, значит, доча? – говорит папа с грустью.
* * *
Я никогда не рассказываю семье заранее ничего важного, потому что мой выбор, как правило, осуждают. Но всего за один сеанс доктор Шэрон преподала мне важный урок: ну и пусть. Утаивать необязательно. Можно отпустить свои тайны, как связку красных шариков к солнцу, и пусть себе летят, ведь главное высказать правду, а куда ее занесет – не наша забота. Скорей бы первое ноября.
– Выходит, уже все решила. И когда переезд? – интересуется мама дрожащим голосом.
– При первой же возможности.
– Ты многое не учла. В Северном Джерси вечно пробки, – брюзжит мама.
Я смотрю ей прямо в глаза и стараюсь говорить как можно тверже:
– Хобокен очень изменился. Там красиво.
– И супермаркеты, говорят, хорошие, – поддерживает меня сестра. – Очень даже приятный город.
– Спасибо, Конни. Пора мне вылететь из гнезда. Правда, не могу припомнить птиц, которые жили бы в подвалах.
Я иду на кухню и возвращаюсь с серебряным подносом, на котором стоят кофейные чашки, блюдца, два графина с кофе разной крепости, сливочник и сахарница. Выходим на финишную прямую воскресного обеда. Тирамису в прямоугольной форме напоминает маленькое футбольное поле, присыпанное какао-порошком. Я помещаю его в центр стола под бурные восторги. Кэти забирает у меня поднос и подает кофе. Я ставлю с обоих концов стола по большой деревянной миске с разными орехами в скорлупе и раскладываю веером щипцы для орехов и лопаточки для извлечения ядер.
– Зови детей, милая, – просит мама.
– Я уже дала каждому по мороженому. Они на заднем дворе, вне себя от счастья.
– Расскажите про поездку-то. – Кэти раскалывает грецкий орех. – Что на повестке дня, дядя Луи?
– Сперва поедем на каменоломню в Каррару. Туда, где я работал. В каком году это было, Лил?
– Не знаю, это было до нашей встречи.
– Значит, в семьдесят первом или семьдесят втором.
– Не позже, мы познакомились в семьдесят третьем.
– Уж я-то не забуду. Когда на городском празднике я увидел тебя в том сарафане, жизнь перевернулась навсегда.
– Да ты одержим, дядя Луи, – улыбается Конни, передавая мужу сливки. – Видишь, как бывает? Всю жизнь женаты и все так же влюблены.
– Это прекрасно, – закатывает глаза Диего. – Думаю, все дело в том, что у них нет детей.
В столовой воцаряется тишина, слышен только хруст крепкого ореха, с которым борется мой отец.
– Мы бы порадовались, будь у нас малыш, – раздается тихий голос тети Лил, – но небеса не послали нам его.
– Я не хотел обидеть. Мне жаль, – искренне извиняется Диего.
– Ну так вот, – возвращается к своему рассказу дядя Луи, – когда я жил в Италии, то чего только в карьере не делал. Сначала транспортировкой занимался. Потом обучили пилить камень. Горнорабочие ничего не боятся. Они всегда на высоте. Буквально. Висят в воздухе на тросах, как акробаты.
– Еще в беготне за юбками попрактиковался, – язвительно добавляет тетя Лил, – цеплял девушек своим ломаным итальянским.
– Вообще-то он и правда серьезно работал, Лил. Ты ведь чуть не умер там, правда, Лу? – спрашивает мама.
– Да, но обошлось. Ради Италии я готов и не такие опасности переживать, – подмигивает мне дядя Луи.
– Мы с Кэти помоем посуду за тебя, – с улыбкой обещает Конни и осушает свой бокал.
– Спасибо вам.
Почему «за меня», если мы все из этой посуды ели, а я еще и готовила? Ну да ладно. Я беру форму с тирамису, отрезаю внушительный кусок и кладу его на тарелку. Интересно, как родные справятся в следующее воскресенье, когда вся готовка, подача и уборка лягут на их плечи. Но это не моя проблема. Я пересаживаюсь поближе к тете Лил и дяде Луи.
– Ты сама готовила? – спрашивает дядя Луи, съев кусочек. – Амаретто ровно сколько нужно – пропитался, но не размок. – Он откладывает вилку и обращается к Конни: – Зови детей! Пришло время волшебства!
– Только чур не учить их итальянским ругательствам! – оборачивается Конни по пути во двор.
–Конни, ты моя племянница, и я тебя люблю. Но ты своими правилами лишаешь жизнь всех красок. Будь проще. Одним из моих самых счастливых дней стал тот, когда дядюшка Майк научил меня слову fongool[16]. Всякий раз, произнося это, я чту его память.
– Нашел способ! – возмущается мать. – Чтил бы лучше его память, разбирая и собирая моторы, как он умел!
– Лу, сделай как просит Конни, – уговаривает мужа тетя Лил. – Это ее дети.
Дядя Луи отодвигает стул подальше от стола. Когда сбегается малышня, он снова садится.
– Кому четвертак? – С этими словами дядя Луи вытаскивает из уха Алексы сияющую новенькую монетку и протягивает ее девочке. Дети визжат от восторга.
– И мне, и мне! – нетерпеливо подпрыгивает Рафферти.
Дядя Луи по очереди щекочет каждому уши и как по волшебству достает оттуда четвертаки. Я собираюсь взять графин на кухню и снова наполнить его кофе, как вдруг Маккензи спрашивает:
– Дядя Луи заболел?
Оборачиваюсь. Дядя свесил голову на грудь. Монетки высыпаются из разжавшегося кулака и катятся по полу.
Отец резко встает и задвигает стул.
– Что с тобой, Лу? – верещит тетя Лил. – Лу!
– Мам, проводи тетю Лил в гостиную, – без тени волнения распоряжается Джо. – Срочно все на выход. В гостиную.
Диего подталкивает к дверям Конни, Кэти и детей. Впервые за весь вечер племянники притихли. Зато тетя Лил отчаянно рыдает и выкрикивает имя мужа. Наконец маме удается вывести ее из комнаты. Джо тыкает пальцем в экран телефона:
– Я звоню в «скорую».
– Лу, ты как? – спрашивает папа, пытаясь вернуть дядю Луи в нормальное положение.
Ответа нет. Дядя Луи смотрит в пустоту стеклянными глазами.
Довольно скоро прибывают парамедики. Конни провожает их в столовую. Двое, совсем молодые, чуть за двадцать. Встав на колени, они проверяют пульс и дыхание дяди Луи. Входят еще два человека с разным оборудованием и в считаные секунды поднимают дядю на каталку. Один из них спокойным голосом объясняет пациенту, что происходит, но вряд ли тот что-то слышит. Лицо дяди Луи приобрело такой же серый цвет, как пестрый терраццо, который он положил в столовой в 1992 году.
Страшно взволнованная мама подталкивает меня к входной двери, вслед за каталкой.
– Будь с ним, – велит она. – Я поеду за вами вместе с Лил. Она в истерике.
5 Луи, Луи[17]
Дядя Луи лежит на спине на больничной койке, накрытый тонким одеялом цвета лаймового сорбета. Я радуюсь его похрапыванию, ритмичному, как тихий писк аппаратуры сверху. Врач обещал, что результаты анализов будут готовы к утру. Жду не дождусь восхода солнца.
О чем только думала моя мать, когда привезла нам еду? Ее брат перенес сердечный приступ. Тефтели, колбаски и свинина с подливкой человеку с закупоренными артериями не очень годятся. Весь подоконник заставлен квадратными пластиковыми контейнерами с остатками воскресного обеда, и я переставляю их, будто десятилетняя девочка, играющая в лего. Мне вспоминаются кран и грузоподъемные тали в порту, где мы в последний раз принимали мрамор из Италии. Сон не идет, так что я открываю заметки и начинаю набирать текст. Хочется запечатлеть каждую деталь моих дней с Луи Монте.
* * *
На берегу широкого залива Атлантического океана стоит крохотный городок Перт-Эмбой, где расположен один из самых оживленных грузовых портов Нью-Джерси. Дважды в год сюда прибывает судно из Италии с каррарским мрамором и тосканским гранитом. Присутствие на разгрузке – семейная традиция Каподимонте, начало которой положил мой прадед. По подсчетам дяди Луи, весной 2024 года он приехал сюда уже в девяносто шестой раз.
Стоя на безопасном расстоянии, дядя наблюдал, как слэб «каррара боргини» закрепляют с помощью крюков и тросов и тянут с палубы ввысь. Белый мрамор с серыми и золотистыми прожилками медленно плыл по воздуху по воле работников дока, управлявших подъемным механизмом. Плита была так велика (двадцать футов в высоту и почти столько же в ширину), что погрузила док в тень.
Рабочие в перчатках сбежались к грузу. Отсоединив тросы, они осторожно задвинули плиту в ящик, где она должна была вертикально стоять в полной безопасности, пока материал не развезут по всему Нью-Джерси. Один за одним слэбы взмывали в воздух, и вскоре дощатый причал уже скрипел под весом выгруженного мрамора. Все было как в сцене постройки небоскреба в фильме «Источник», который бабушка Монте любила больше всего остального старого кино с канала Ти-си-эм. Не хватало только Гэри Купера с дрелью.
Дядя Луи всегда оставался комком нервов до самого конца транспортировки. Мрамор долговечен, но хрупок. Ударишь в уязвимое место – расколется и останутся одни обломки. В этом он совсем как люди.
В конце дока появился черный кроссовер «кадиллак» и аккуратно проскользнул на место рядом с дядиной «импалой».
– Гульо! – помахала я рукой, завидев знакомый силуэт. – Мы здесь!
