Стеклянная степь

Она делала то, что умела и что помогало наверняка.

Первое. Отделила троих худших в четвёртый загон. Не потому, что это лечит, — потому что здоровые перестали их толкать от кормушки, и худшие впервые за месяц наелись.

Второе. Заставила менять подстилку ежедневно. На третий день это перестало вызывать споры, потому что запах в первом загоне изменился, и заметили все.

Третье. Показала двум женщинам, как поить больного через рожок, когда он не встаёт. Показывала руками, без языка, и обе поняли с четвёртого раза.

Четвёртое. Вправила вывих Мертову сыну, который упал с загородки, и вот это, я думаю, сделало для нашего положения в кочевье больше, чем всё остальное вместе взятое.

К вечеру второго дня к её шатру стояла очередь.

Люди приходили с чем угодно: с зубами, с нарывами, с застарелыми спинами, с ребёнком, который не говорил в четыре года. Она принимала всех, и Кеша к ней переводить не поспевал, потому что был при мне.

— Илария, вам нужен дракон?

— Мне нужны руки, а не дракон, — отозвалась она, не разгибаясь. — Тобиас, идите чертить свою карту. Я тут разберусь.

— Вы половину не поймёте.

— Половину я и дома не понимаю, — не согласилась Илария. — Мужики в Овеське говорят по-нашему, а объясняют так же: «болит тут, а началось не с этого». Идите.

* * *

На третий день я наткнулся на то, чего в моей карте быть не могло.

Я обходил четвёртый загон — пустой, стоявший без дела с осени, — и на его дальнем краю обнаружил кострище.

Не очаг. Кострище: круг обгорелой земли шагов полутора, обложенный камнями, и камни были закопчены изнутри.

Я позвал Кайрака.

Он посмотрел и ответил односложно, и Кеша перевёл так же коротко.

Он говорит: жгли.

— А что именно жгли?

Он не отвечает.

— Ксаверий, спроси иначе. Спроси, когда жгли.

Дракон спросил.

В октябре,— перевёл Кеша. — Реннел, он отвечает, но неохотно, и я тебе советую не давить, а зайти с другой стороны.

* * *

С другой стороны я зашёл через Тегиша.

Он к тому времени уже ходил и был моим единственным собеседником, который знал обе стороны: у нас он прожил долго, здесь родился.

— Ксаверий, спроси у Тегиша, что жгли в четвёртом загоне.

Тегиш ответил сразу и без всякой неохоты.

Он говорит: сбрую, — перевёл дракон. — Сбрую и попоны тех верблюдов, что пали первыми.

— А зачем её было жечь?

Затем, что старики велели, — отозвался Кеша. — Реннел, он говорит, что в кочевье есть старухи, которые помнят, как жгли при их бабках, и они сказали жечь, и сожгли.

Я сел на землю у этого кострища.

— Ксаверий, спроси, помогло ли.

Он говорит: нет.

— Спроси, почему тогда жгли.

Тегиш ответил длинно, и Кеша переводил медленно.

Он говорит, что жечь велели старухи, а они всегда велят жечь,— доложил дракон. — И что помогает это редко, а не помогает часто, но если не сжечь и скот продолжит и дальше болеть, то виноваты будут те, кто не сжёг.

* * *

Я записал это в блокнот и потом перечитывал раз двадцать.

«Сожгли сбрую павших по совету старух. Не помогло. Причина сожжения — не медицинская, а та, что при продолжении мора виноваты будут не сжёгшие».

И приписал ниже:

«Это ровно то же, что делает Крич, когда просит поставить дату. И то же, что делаю я, когда веду журнал. Мы все страхуемся от будущего обвинения. Разница только в том, работает ли то, чем страхуемся».

Илария, прочитав, поправила меня в одном.

— Тобиас, сбрую сжечь было правильно.

— Илария, это не помогло.

— Это не помогло от их болезни, — не согласилась она. — А от десятка других помогло бы. Тобиас, старухи не знают, что за болезнь. Они знают, что от заразы жгут ветошь, и это правда в девяти случаях из десяти.

— А тут был десятый.

— А тут был десятый, — подтвердила Илария. — И это не делает их дурами. Это делает их людьми, которые применили верное правило к неверному случаю.

* * *

Про павшего разговор был тяжёлый и занял вечер.

Кайрак выслушал меня через Кешу, помолчал и ответил одним словом.

Он отвечает «нет», — перевёл дракон.

— Ксаверий, объясни ему, зачем мне это нужно.

Я объяснил трижды, Реннел. Он понимает зачем. Он отвечает «нет».

— Тогда спроси, почему нельзя.

Кайрак ответил длинно и, судя по интонации, неохотно.

Потому что павший принадлежит степи,— перевёл Кеша. — Он говорит: когда зверь пал, он уже не ваш. Взять его обратно — всё равно что взять обратно подарок.

Я сидел в шатре и думал.

— Ксаверий, скажи ему следующее, — заговорил я наконец. — Скажи, что я не собираюсь брать павшего обратно. Я собираюсь спросить у него, отчего он пал, и после этого отдать степи всё до последнего.

Дракон перевёл.

Кайрак долго молчал.

Потом произнёс короткую фразу, и Кеша, переводя, впервые за всю поездку помедлил.

Он говорит: спрашивай, но спрашивай ночью и один, — отозвался дракон. — И он говорит, что если ты найдёшь ответ, то он у тебя его не спросит.

— А почему не спросит?

Потому что не хочет знать, — перевёл Ксаверий Аргентум Третий. —Реннел, это не глупость. Он старший в кочевье. Если он узнает и не сможет ничего сделать, ему с этим жить при сорока одном шатре.

* * *

Пал он в ту же ночь — четвёртый по моему списку, из тех, что я записал здоровыми.

За сутки.

Это было первое, что меня по-настоящему испугало: я осматривал его позавчера и не услышал ничего. Ни жара, ни двойного, ни воспаления. Здоровое животное.

И он лёг вечером и не встал.

Я работал с полуночи до четырёх, при трёх фонарях, за загонами, на расстеленной коже, и мне светил Гуш, потому что Кайрак сказал «один», а Гуш, как выяснилось, у них за человека не считался — он считался за зверя барона, и это оказалось удобно.

Илария стояла в двадцати шагах, за пределами круга света, и я диктовал ей вслух.

Она не подходила ни разу.

* * *

Я не буду описывать вскрытие подробно.

Скажу то, что важно.

Внешне. Истощение умеренное. Шерсть-перо целая. Подошвы стёрты сильнее, чем должны быть при стойловом содержании, — значит, он много переступал, и это сходится с тем, что я видел у третьего.

Суставы. Четыре из шести крупных изменены. Полость расширена, жидкость мутная, на внутренней поверхности — узелки. Плотные, белесые, размером с просяное зерно. Я насчитал в одном суставе сорок с чем-то и бросил считать.

Мышцы. То же самое. По ходу волокон, гнёздами.

Сердце. Чисто.

Кишечник. Чисто.

Я взял узелок пинцетом, положил на кожу и разрезал.

Внутри было что-то живое.

* * *

— Илария, подойдите ко мне.

Она подошла — двадцать шагов уложила в четыре секунды, я слышал.

Я протянул ей пинцет.

Она смотрела на разрезанный узелок, наверное, полминуты.

— Это циста, — определила она наконец.

— Значит, всё-таки циста.

— Тобиас, я такое видела у свиней, — продолжила Илария, не поднимая глаз. — И у одного человека, которого привезли из Кальцов и который умер до моего приезда. Это личиночная стадия. Взрослый червь живёт в другом хозяине, а сюда попадает личинка и садится в мышцу.

— В другом хозяине, — повторил я.

— В другом, — подтвердила она. — Тобиас, у паразитов почти всегда так: один хозяин для взрослого, другой для личинки, и они ходят по кругу.

Я сел прямо на кожу, рядом с раскрытым животным, и уставился в темноту.

— Илария, что тут ест то, что тут умирает?

Она поняла раньше, чем я договорил.

* * *

Спал я в ту ночь два часа и проснулся от того, что не мог перестать считать.

Считал я вот что.

Двадцать шесть павших за три месяца. Если черви съедают тушу за месяц — значит, к декабрю в ближнем разливе оказалось двадцать шесть туш, переработанных подчистую.