Страница 11 из 31
— Ксаверий, спроси у Тегиша, что жгли в четвёртом загоне.
Тегиш ответил сразу и без всякой неохоты.
Он говорит: сбрую, — перевёл дракон. — Сбрую и попоны тех верблюдов, что пали первыми.
— А зачем её было жечь?
Затем, что старики велели, — отозвался Кеша. — Реннел, он говорит, что в кочевье есть старухи, которые помнят, как жгли при их бабках, и они сказали жечь, и сожгли.
Я сел на землю у этого кострища.
— Ксаверий, спроси, помогло ли.
Он говорит: нет.
— Спроси, почему тогда жгли.
Тегиш ответил длинно, и Кеша переводил медленно.
Он говорит, что жечь велели старухи, а они всегда велят жечь,— доложил дракон. — И что помогает это редко, а не помогает часто, но если не сжечь и скот продолжит и дальше болеть, то виноваты будут те, кто не сжёг.
* * *
Я записал это в блокнот и потом перечитывал раз двадцать.
«Сожгли сбрую павших по совету старух. Не помогло. Причина сожжения — не медицинская, а та, что при продолжении мора виноваты будут не сжёгшие».
И приписал ниже:
«Это ровно то же, что делает Крич, когда просит поставить дату. И то же, что делаю я, когда веду журнал. Мы все страхуемся от будущего обвинения. Разница только в том, работает ли то, чем страхуемся».
Илария, прочитав, поправила меня в одном.
— Тобиас, сбрую сжечь было правильно.
— Илария, это не помогло.
— Это не помогло от их болезни, — не согласилась она. — А от десятка других помогло бы. Тобиас, старухи не знают, что за болезнь. Они знают, что от заразы жгут ветошь, и это правда в девяти случаях из десяти.
— А тут был десятый.
— А тут был десятый, — подтвердила Илария. — И это не делает их дурами. Это делает их людьми, которые применили верное правило к неверному случаю.
* * *
Про павшего разговор был тяжёлый и занял вечер.
Кайрак выслушал меня через Кешу, помолчал и ответил одним словом.
Он отвечает «нет», — перевёл дракон.
— Ксаверий, объясни ему, зачем мне это нужно.
Я объяснил трижды, Реннел. Он понимает зачем. Он отвечает «нет».
— Тогда спроси, почему нельзя.
Кайрак ответил длинно и, судя по интонации, неохотно.
Потому что павший принадлежит степи,— перевёл Кеша. — Он говорит: когда зверь пал, он уже не ваш. Взять его обратно — всё равно что взять обратно подарок.
Я сидел в шатре и думал.
— Ксаверий, скажи ему следующее, — заговорил я наконец. — Скажи, что я не собираюсь брать павшего обратно. Я собираюсь спросить у него, отчего он пал, и после этого отдать степи всё до последнего.
Дракон перевёл.
Кайрак долго молчал.
Потом произнёс короткую фразу, и Кеша, переводя, впервые за всю поездку помедлил.
Он говорит: спрашивай, но спрашивай ночью и один, — отозвался дракон. — И он говорит, что если ты найдёшь ответ, то он у тебя его не спросит.
— А почему не спросит?
Потому что не хочет знать, — перевёл Ксаверий Аргентум Третий. —Реннел, это не глупость. Он старший в кочевье. Если он узнает и не сможет ничего сделать, ему с этим жить при сорока одном шатре.
* * *
Пал он в ту же ночь — четвёртый по моему списку, из тех, что я записал здоровыми.
За сутки.
Это было первое, что меня по-настоящему испугало: я осматривал его позавчера и не услышал ничего. Ни жара, ни двойного, ни воспаления. Здоровое животное.
И он лёг вечером и не встал.
Я работал с полуночи до четырёх, при трёх фонарях, за загонами, на расстеленной коже, и мне светил Гуш, потому что Кайрак сказал «один», а Гуш, как выяснилось, у них за человека не считался — он считался за зверя барона, и это оказалось удобно.
Илария стояла в двадцати шагах, за пределами круга света, и я диктовал ей вслух.
Она не подходила ни разу.
* * *
Я не буду описывать вскрытие подробно.
Скажу то, что важно.
Внешне. Истощение умеренное. Шерсть-перо целая. Подошвы стёрты сильнее, чем должны быть при стойловом содержании, — значит, он много переступал, и это сходится с тем, что я видел у третьего.
Суставы. Четыре из шести крупных изменены. Полость расширена, жидкость мутная, на внутренней поверхности — узелки. Плотные, белесые, размером с просяное зерно. Я насчитал в одном суставе сорок с чем-то и бросил считать.
Мышцы. То же самое. По ходу волокон, гнёздами.
Сердце. Чисто.
Кишечник. Чисто.
Я взял узелок пинцетом, положил на кожу и разрезал.
Внутри было что-то живое.
* * *
— Илария, подойдите ко мне.
Она подошла — двадцать шагов уложила в четыре секунды, я слышал.
Я протянул ей пинцет.
Она смотрела на разрезанный узелок, наверное, полминуты.
— Это циста, — определила она наконец.
— Значит, всё-таки циста.
— Тобиас, я такое видела у свиней, — продолжила Илария, не поднимая глаз. — И у одного человека, которого привезли из Кальцов и который умер до моего приезда. Это личиночная стадия. Взрослый червь живёт в другом хозяине, а сюда попадает личинка и садится в мышцу.
— В другом хозяине, — повторил я.
— В другом, — подтвердила она. — Тобиас, у паразитов почти всегда так: один хозяин для взрослого, другой для личинки, и они ходят по кругу.
Я сел прямо на кожу, рядом с раскрытым животным, и уставился в темноту.
— Илария, что тут ест то, что тут умирает?
Она поняла раньше, чем я договорил.
* * *
Спал я в ту ночь два часа и проснулся от того, что не мог перестать считать.
Считал я вот что.
Двадцать шесть павших за три месяца. Если черви съедают тушу за месяц — значит, к декабрю в ближнем разливе оказалось двадцать шесть туш, переработанных подчистую.
Сколько червей нужно, чтобы съесть верблюда весом в двадцать пудов?
Я не знал.
Я не знал их веса, скорости роста, плотности заселения корки — ничего. Я знал только то, что услышал ухом: скребёт везде.
И вот тут я понял, чего мне не хватает, и это оказалось смешным.
Мне не хватало ведра.
* * *
Ведро я взял у Мерта, лом у Гуша и с рассветом отошёл на двести шагов от кочевья, в сторону от разлива, туда, где, по моим прикидкам, корка была нетронутой.
Вырубил квадрат в аршин.
Перебрал руками, всю выбранную соль, до материка.
Одиннадцать червей.
Потом отошёл на полверсты к северу, к ближнему разливу, и вырубил такой же квадрат.
Сорок четыре.
* * *
Илария нашла меня там же к полудню, с четвёртым квадратом.
— Тобиас, что вы делаете?
— Считаю плотность.
— И вы этим третий час заняты?
— Четвёртый, — уточнил я, не разгибаясь. — Илария, у меня по четырём пробам выходит: у кочевья одиннадцать на аршин, у разлива сорок четыре, между ними двадцать и двадцать шесть.
Она присела рядом.
— И что это даёт?
— Это даёт карту, — отозвался я. — Илария, они не расселены равномерно. Их вчетверо больше там, где сто лет лежали туши. Значит, они привязаны к корму, а не к соли.
— А это мы и так знали.
— Знали предположительно, — не согласился я. — А теперь у меня четыре цифры, и я могу написать их в отчёте, и человек, который его прочтёт через двадцать лет, сможет проверить.
Илария посмотрела на меня очень внимательно.
— Тобиас, вы сейчас копаете соль на морозе четвёртый час ради человека, который прочтёт это через двадцать лет.
— Именно ради него и копаю.
