Страница 12 из 31
— И вам не приходило в голову, что его может не быть?
— Приходило, — согласился я. — Илария, мой прапрадед двадцать пять лет писал отчёты, которые никто не принимал. Я про это узнаю только через год, но, кажется, это у нас семейное.
* * *
Червя мы добыли на рассвете.
Это оказалось до отвращения просто: Гуш взял лом, отошёл на двести шагов от кочевья, вскрыл корку на пядь и через минуту принёс мне трёх штук в перевёрнутой шапке.
Они были белые, слепые, в локоть длиной, и двигались медленно, как двигается всё, что живёт в темноте и никуда не торопится.
Я вскрыл первого.
Илария вскрыла второго.
Мы почти не разговаривали двадцать минут.
— У меня есть, — доложила она первой.
— Где именно у вас?
— В стенке кишки. Много.
Она отодвинулась, освобождая мне место.
— Тобиас, это взрослые. Смотрите: у них уже яйца.
Я посмотрел.
Паразиты действительно были взрослыми.
* * *
Мы сидели на соляной корке при трёх догорающих фонарях, и над степью светало — тускло, серо, как всё там светало.
— Значит, круг такой, — заговорил я. — Верблюд пал. Его съели черви. В червях паразит дозрел. Черви живут в корке. А дальше?
— А дальше верблюд должен съесть червя, — отозвалась Илария. — А он его не ест.
— Не ест, — согласился я. — Верблюд ест сухой корм, которым его кормят, и пьёт рапу из скважины.
— И лижет соль, — договорила она.
Я замер.
— Илария, повторите.
— Соль-лизунец, — уточнила она очень ровно. — Которую с августа рубят на ближнем разливе. Тобиас, а вы у них спрашивали, что такое ближний разлив?
— Не спрашивал ни разу.
— Так спросите, — велела Илария тен Овеск. — И я почти уверена, что ближний — это тот, который ближе к кочевью. А ближе к кочевью — это там, куда сто лет относили павший скот.
* * *
Кайрак подтвердил всё за две минуты.
Ближний разлив лежал в полуверсте к северу от котловины, ниже по склону, и именно туда сто лет уносили павших, потому что оттуда не тянет к шатрам.
Дальний — в двух днях пути. Чистый. Ничего, кроме соли.
Соль оттуда возили сто лет, и это было неудобно, и все сто лет об этом ворчали.
Он говорит, что ворчали каждый год, — перевёл Кеша. —И что каждый год кто-нибудь предлагал брать с ближнего, и каждый год старшие отвечали, что нельзя.
— А почему нельзя, они объясняли?
Он не знает,— отозвался дракон. — Он говорит: старшие говорили «нельзя», и всё.
Я закрыл глаза.
— Ксаверий, спроси, кто у них сейчас старший.
Он и есть старший. Два года как.
— А кто был до него?
До него был его дядя. Умер позапрошлой зимой.
* * *
Кайрак не спросил.
Он сдержал слово буквально: за все дни, что мы там пробыли, он ни разу не задал мне вопроса о том, что я нашёл ночью за загонами.
Он спрашивал о другом.
Он спрашивал, сколько соли брать на голову. Сколько дней держать отдельно. Можно ли класть подстилку из старой, если новой нет. Он спрашивал как хозяин — про то, что делать, — и ни разу про то, отчего.
На четвёртый день я не выдержал.
— Ксаверий, скажи ему, что я всё-таки нашёл ответ.
Реннел, он просил не говорить.
— Он просил не спрашивать, — уточнил я. — Это разное.
Дракон помолчал.
Это, — заметил он. — Крючкотворство того сорта, которым ты выиграл прошлую осень. Хорошо, переведу.
Кайрак выслушал.
Потом сел на корточки — прямо там, где стоял, на соляной корке у входа в шатёр, — и просидел так довольно долго.
Затем произнёс одну фразу.
Он спрашивает: скольких можно спасти?— перевёл Кеша.
Я подумал.
Считать было нечего: я считал это третьи сутки.
— Скажи ему честно, — распорядился я. — Из девяти в первом загоне четверо здоровы. Троих я, может быть, вытяну, если они дотянут до весны. Двое не дотянут.
Дракон перевёл.
Кайрак кивнул и спросил ещё раз.
Он спрашивает: а из тех пятерых, что ушли на дальние разливы?
— Скажи, что вот эти пятеро — вся его надежда, — отозвался я. — Они ушли в ноябре. Если они ушли до того, как им начали давать соль с ближнего, они чистые.
Кайрак поднялся.
И впервые за все дни задал вопрос сам, без предисловия, и Кеша перевёл его коротко.
Он спрашивает: степь можно вылечить?
Я стоял на ветру и очень долго не знал, что ответить.
— Нет, — выговорил я наконец. — Степь вылечить нельзя. Можно перестать её кормить.
* * *
Я вышел из шатра и постоял на ветру.
Илария вышла следом.
— Тобиас, скажите вслух, — потребовала она. — Мне нужно услышать это не в своей голове.
— Хорошо, слушайте, — согласился я. — Сто лет они возили соль за два дня пути и не знали почему. Знали старшие. Старшие говорили «нельзя» и не объясняли — может, сами уже не помнили, а может, объяснять было нечего: «нельзя» держалось двести лет и работало.
— Что было дальше?
— Позапрошлой зимой умер тот, кто говорил «нельзя», — продолжил я. — А в августе пришёл человек с восемью коровами и посоветовал брать соль с ближнего.
Илария молчала.
— И совет был хороший, — договорил я. — Разумный, хозяйственный, экономящий четыре дня пути в месяц. Его бы приняли и без коров, рано или поздно. Коровы просто дали повод.
— Тобиас, вы понимаете, что вы сейчас сказали?
— Что коровы, выходит, ни при чём.
— Хуже, — не согласилась Илария. — Что человек, который это посоветовал, мог ничего не знать. Совет-то правда разумный.
* * *
Мы стояли на краю котловины, и снизу тянуло дымом, и в первом загоне переступали девять верблюдов, из которых, по моим прикидкам, было здорово четверо.
— Илария, есть один способ проверить.
— И какой же это способ?
— Узнать, что этот человек сказал ещё в двух местах, — отозвался я. — Если он ходит по кочевьям и всем раздаёт хозяйственные советы — он торговец, и мы с вами дураки.
— А если не всем раздаёт?
— А если он пришёл сюда один раз, дал ровно один совет и больше не появлялся, — договорил я. — То он знал, что говорит.
Илария подтянула повыше воротник.
— И как вы это узнаете? — уточнила она. — Тобиас, мы в четырёх днях от тропы, в степи, где нет ни одной записи ни о чём.
Я подумал.
— Записей у них нет, — согласился я. — Зато есть память, и она у них лучше нашей, потому что записывать нечем.
* * *
Вопрос я потратил в тот же вечер, при всех.
Так было надо: у них сделка, заключённая при двоих, стоит меньше, чем сделка, о которой знает шатёр, и Кеша меня об этом предупредил ещё в декабре.
Кайрак выслушал напоминание — про четыре тюка, про прощённую долю, про ответ на один любой вопрос в любой день — и кивнул раньше, чем дракон договорил.
Он помнит,— перевёл Кеша. — Он говорит, что помнил об этом каждый день с декабря и что ему было неспокойно.
— Скажи, что мне жаль, что я так долго тянул.
Не говори этого. Для него твоя задержка означала, что ты не мелочен.
Я подумал и не сказал.
— Ксаверий. Вопрос такой.
Слушаю.
