Страница 14 из 31
Он уточнил, — не согласился дракон. — Безразличие — это выйти и не вернуться. А выйти и вернуться — это выйти и вернуться. Реннел, у них тут вообще всё держится на том, что люди понимают друг друга без правил.
* * *
Гонцов отправили назавтра, шестерых, по одному в каждое кочевье.
Ждали девять дней.
Это были самые тяжёлые девять дней всей поездки, потому что делать было нечего: план написан, соль уже возили с дальнего, павших уже увозили на запад, а остальное зависело от шести человек, которых я в глаза не видел.
Я заполнял время работой.
Осмотрел всех девятерых заново и завёл на каждого лист — с весом на глаз, с описанием походки, с перечнем изменённых суставов. Илария принимала людей. Гуш вырубил во втором загоне вторую кормушку, потому что коровы толкались, и это заметил он, а не я.
Кеша к концу третьего дня объявил, что переводить с утра до ночи для него неестественно и что он требует два часа тишины в сутки.
Он их получил.
Тегишевы уроки, кстати, начали работать. К девятому дню я знал слов сто пятьдесят, из них двадцать — на память, а остальные узнавал, когда слышал. Илария знала вдвое больше и уже могла общаться без Кеши, если разговор был не сложным.
* * *
На седьмой день ожидания ко мне пришёл Тегиш.
Он к тому времени вернулся домой — кочевье было его, шатёр его, и семья: жена и трое, из которых старшему было лет двенадцать.
Он пришёл с сыном и поставил его передо мной.
Потом произнёс несколько слов, и Кеша перевёл не сразу.
Он предлагает тебе мальчика,— отозвался дракон.
— В каком смысле предлагает?
В прямом. В работу, на твою сторону, на четыре года. Это у них называется «отдать в науку» и считается высокой сделкой.
Я посмотрел на мальчишку.
Он стоял очень прямо, смотрел мимо меня и был явно перепуган до полусмерти.
— Ксаверий, спроси, зачем.
Тегиш ответил длинно.
Он говорит, что у него нет пальцев на правой руке и трети стопы, — перевёл Кеша. — Он говорит, что зимой понял: он больше не погонщик и что кормить троих ему теперь нечем. И он говорит, что ты кормил его четыре месяца и что он не хочет отдавать деньгами, потому что деньги кончаются.
— А мальчика он спрашивал?
Спрашивал, разумеется.
— И что мальчик ему ответил?
Мальчик сказал, что видел дракона,— отозвался Ксаверий. — И что теперь ему в кочевье будет скучно.
— А он обидеться, если я откажусь? — уточнил я.
Разумеется,— не задумываясь ответил дракон.
* * *
Я думал двое суток.
Не над тем, брать или нет. При этом я почти сразу знал, что возьму. Вот только нужно было очень хорошо продумать момент, чтобы это не было покупкой ребёнка, потому что в моей голове это выглядело именно так, а в его — не выглядело вовсе.
Помогла Илария.
— Тобиас, вы опять решаете за них.
— Илария, ему двенадцать.
— Ему двенадцать, и его отец — калека, у которого трое, — не согласилась она. — И у него есть выбор из двух: остаться и через год пасти чужой скот за еду или уехать и выучиться ремеслу. Вы этот выбор не создавали. Он был до вас.
— Мне это не нравится.
— И мне не нравится, — согласилась Илария. — Но нам с вами не обязательно, чтобы нравилось.
Я взял мальчика на четыре года, с оплатой отцу вперёд за первый год, с обязательством вернуть его домой на любом году по его собственному слову.
Последний пункт Кеша переводить отказался.
Реннел, они его не поймут.
— Переведи дословно.
Переведу, но они решат, что ты плохо составляешь договоры.
— Пусть решают что хотят.
Звали его Илмет.
* * *
Ждали девять дней, и на седьмой я чуть не сорвался.
Не от тревоги — от безделья.
Я обошёл всё, что можно обойти, переписал всё, что можно переписать, и к седьмому дню поймал себя на том, что второй час стою у первого загона и смотрю на девять верблюдов, ничего не делая.
Заметил это Гуш.
Он подошёл, встал рядом и постоял со мной минут пять, а потом сказал:
— Господин, пойдёмте копать.
— А что именно копать?
— Всё равно что, — отозвался он. — У них яма под отбросы мелкая. Я мерил, там два аршина, а надо четыре.
— Гуш, я тут не хозяин.
— Так вы спроситесь, — не согласился он. — Господин, вам надо копать. Я вас третий день смотрю.
Мы копали яму четыре дня, вдвоём, и на третий к нам присоединились двое из кочевья, а на четвёртый ещё трое, и никто ни о чём не спрашивал.
Илария потом сказала, что за эти четыре дня к ней в очередь стало приходить вдвое больше народу.
— Тобиас, они увидели, что вы копаете.
— И что это меняет?
— То, что до этого вы были чужой господин с драконом, — уточнила она. — А теперь вы человек, который копает яму. Тобиас, это работает одинаково везде, и в Овеське тоже.
* * *
Сход собрался на десятый день.
Приехали пятеро из шести.
Шестое кочевье прислало сына старшего с извинением: старший болен и не встаёт, а сын не имеет права решать за него.
Это, между прочим, честно, — заметил Кеша. — Он мог приехать и решить, и ему бы поверили. Он предпочёл не решать.
Сидели в самом большом шатре, в два круга: старшие внутри, их люди снаружи вдоль стен.
Я сидел не в круге. Я сидел сбоку, там, где у них сажают того, кто говорит, но не решает.
Кеша сидел у меня на колене, потому что с земли ему было не видно, и это, как выяснилось, произвело на приезжих впечатление куда более сильное, чем всё, что я потом говорил.
* * *
Говорил я двадцать минут и, кажется, всё сделал неправильно.
Я начал с цикла — с червя, с цисты, с того, как оно ходит по кругу. Через пять минут я по лицам понял, что меня не слушают.
Не потому, что не верили. Потому, что это было не про них.
Тогда я остановился на середине фразы.
— Ксаверий, я неправильно начал.
Неправильно.
— А как надо начинать?
Реннел, я не знаю, как надо, — отозвался дракон. — Я сто десять лет прожил среди четверых человек. Я умею считать деньги и злить людей.
Я посидел секунд десять.
Потом попросил принести шапку.
* * *
Шапку принёс Гуш — свою, ту самую, в которой на рассвете принёс мне трёх червей.
Я вынул червя — я держал двоих живыми в банке с рапой, потому что собирался везти домой, — и положил его на кошму посреди круга.
Он пополз.
Медленно, слепо, никуда не торопясь.
В шатре стало очень тихо. Старший из третьего кочевья — сухой старик с перебитым носом — подобрал ноги.
Я взял нож и вскрыл червя вдоль.
Потом сел на пятки и стал ждать.
Первым подошёл тот самый старик с перебитым носом. Он присел, посмотрел на разрез, потом поднял глаза на меня и что-то спросил.
Он спрашивает, что это белое,— перевёл Кеша.
— Скажи: это то, что убивает их скот.
— И скажи, что оно попадает в червя из павшего, а в верблюда — из соли, — договорил я. — И больше пока ничего не говори.
* * *
Дальше говорили они, часа полтора, и я почти в этом не участвовал.
Сначала спорили о том, правда ли это. Потом перестали спорить и начали считать: сколько телег, сколько дней, кто повезёт, где взять людей зимой.
Потом дошли до главного, и вот тут Кеша начал переводить быстро, потому что важно было каждое слово.
Они спрашивают, кто оплатит дорогу за солью, — доложил он. —Дальний разлив в двух днях. Это по три телеги и по четыре человека от кочевья, раз в месяц. Кто-то должен возить, а зимой люди нужны на месте.
— Ксаверий, а как это делалось сто лет?
Возили сообща. По очереди, кочевье за кочевьем.
— Так пусть возят сообща.
