Страница 18 из 31
* * *
Второй вход мы нашли на одиннадцатый день.
Не потому, что были умны, а потому, что я перестал искать вход и стал искать следы.
Логика была простая, и до неё я додумался не сам — до неё додумался Гуш, а я только оформил.
— Господин, вы ищете дверь, — заметил он, когда мы третий день ходили по болотной кромке.
— Ищу дверь, ты прав.
— А дверью ходят, — уточнил Гуш. — Значит, есть тропа. Не магическая. Обычная.
— Гуш, тут снег с ноября. Всё замело.
— Замело поверху, — не согласился он. — А внизу нет. Тропу зимой видно не по снегу. Тропу видно по кустам.
Я не понял, и он показал.
* * *
Он привёл меня в ольшаник за третьим двором и остановился.
— Смотрите на ветки.
Я смотрел минуты две и ничего не видел.
— На высоте плеча, — подсказал Гуш.
И тогда я увидел.
Ветки на высоте примерно моего плеча были обломаны. Не срублены — обломаны, как ломает их человек, идущий в темноте и отводящий рукой. Обломы старые, зачерневшие, но не заросшие.
Они шли полосой.
Гуш пошёл по этой полосе, и я за ним, и мы шли минут сорок, и полоса вывела нас не к болоту, не к пролому в ограде и не к сараю Фойта.
Она вывела к пруду.
* * *
Точнее, к тому, что было за прудом.
Двадцать десятин старого сосняка, которые мы расчистили прошлой весной и в которых с тех пор никто не бывал, кроме Пима — он раз в месяц ходил смотреть, не вернулось ли то, что там когда-то гнездилось.
Полоса обломанных веток шла через весь сосняк и кончалась на прогалинке шагов в двадцать.
Посреди прогалинки лежал камень.
Серый. Гладкий. Врытый.
По плечо мне высотой, и вокруг него на два шага не было снега.
* * *
Я стоял и смотрел на него, и в голове у меня очень медленно вставало на место сразу несколько вещей.
Первая: он тёплый.
Вторая: до кольца отсюда полторы версты, и он не в кольце, а значит, он и есть тот двенадцатый, которого искали, — нет, стоп, двенадцатый в подвале, обкопан, обмерен, числится в реестре под номером двенадцать.
Значит, тринадцатый.
Третья: он тёплый, а восьмой — холодный.
— Ксаверий, ты это видишь?
Я прекрасно вижу.
— От него идёт тепло.
От него идёт жар, — поправил дракон. — Реннел, приложи руку и не спорь со мной, я это чувствую иначе, чем ты.
Я приложил.
Он был горячий.
* * *
Мы простояли на этой прогалинке, наверное, полчаса, и никто не сказал ни слова, кроме Гуша, который сказал одно.
— Сюда ходили, и не раз.
— А часто ходили?
— Обломы разного возраста, — доложил он, разглядывая ветки. — Есть старые, лет по десять. Есть свежие.
— Насколько свежие?
Гуш пощупал излом на ближайшей ветке.
— Зимние, — определил он. — Этой зимой ломали.
Реннел, — очень ровно заговорил Ксаверий Аргентум Третий. — Сто десять лет.
— Ксаверий, не начинай.
Я и не начинаю, — не согласился он. — Я просто произношу это вслух, потому что если я не произнесу, я буду думать об этом молча, и это хуже.
Он помолчал.
Сто десять лет я жил в полутора верстах от горячего камня и не знал о нём. И знаешь, что самое унизительное? Я знаю, почему не знал.
— И почему?
Потому что я не ходил за пруд,— отозвался дракон. — Мне было тяжело ходить. Я был большой, а потом стал занят, а потом стал маленький.
* * *
Тринадцатый камень я описал по всей форме в тот же вечер, и описание заняло две страницы.
Не потому, что было что описывать, — потому что я решил вести его так же, как восьмой, с первого дня.
Положение. Сосняк за прудом, от восточного угла зимовника на юго-запад тысяча девятьсот сорок шагов. От восьмого камня — тысяча четыреста двенадцать. От кольца — полторы версты с четвертью.
Вид. Серый, гладкий, без обработки, врыт. Над землёй по плечо. Формой не отличается от прочих.
Состояние. Горячий на ощупь. Круг протаявшей земли — два шага в поперечнике при снежном покрове в четверть аршина.
Окружение. Прогалина двадцати шагов, сосны по кругу, подлесок расчищен весной сего года силами хозяйства.
Вот на последнем пункте я остановился.
— Ксаверий, тут одно не сходится.
Что именно?
— Мы расчистили тут подлесок в апреле прошлого года. Двадцать десятин, три недели, шестеро.
Я помню.
— И мы не нашли камень.
Дракон помолчал.
Реннел, вы чистили подлесок,— уточнил он. —Вы рубили кусты и мелочь до высоты человека. Камень по плечо. Вокруг него на два шага голая земля.
— Значит, мы всё-таки прошли мимо.
Значит, вы прошли мимо шесть раз, — согласился Ксаверий Аргентум Третий. —И, Реннел, я знаю, почему. Потому что вы искали не камень. Вы смотрели вверх, на гнёзда.
* * *
Вечером в кухне собрались все, включая Тегиша и Илмета, которые ничего не понимали и потому сидели тише всех.
Я выложил на стол безымянное письмо и рядом — свою запись о находке: место, промеры, температура на ощупь, ширина протаявшего круга, возраст обломов по оценке Гуша.
— Первое, что надо решить, — заговорил я. — Сообщаем службе или нет.
— А есть выбор? — уточнила Илария.
— Есть, — отозвался я. — По уставу держатель обязан сообщать о переходах, находящихся в его владении. Тринадцатый камень в реестре не значится. Значит, формально это не переход, а просто тёплый камень у меня за прудом.
— Тобиас, это крючкотворство.
— Это крючкотворство, — согласился я. — И это единственное, что я умею делать очень хорошо.
Мавра поставила чугунок и села.
— Мальчик мой, ты объясни по-простому, — потребовала она. — Что будет, если скажешь, и что будет, если смолчишь.
* * *
— Если скажу, — начал я. — Приедет служба. Обкопают, обмерят, поставят на учёт. И тогда у нас будет два коронных объекта вместо одного, и второй — горячий.
— И чем это плохо?
— Для земли это очень хорошо, — уточнил я. — Землю тогда не заберут никогда и никакими способами. И это очень плохо для всего остального, потому что горячий переход, о котором никто не знал сто десять лет, — это не наше дело. Это дело столицы.
— А если смолчишь? — не отступила Мавра.
— Тогда у меня будет время выяснить, кто по нему ходит, — отозвался я. — И кто написал мне записку.
Гуш поднял голову.
— Он ходит зимой, — напомнил он.
— Ходит именно зимой.
— Значит, придёт ещё, — договорил Гуш.
Я не особо понимал его логики, но расспрашивать его все-равно было бесполезно.
* * *
Решали до полуночи. И я до сих пор считаю это решение самым сомнительным из всех, что принимал.
Службе не сообщаем. Пока. Формулировка: тринадцатый камень не значится в реестре, следовательно, обязанность сообщать не возникла, и это правда, и это же ложь.
Наблюдение ставим. Сосняк — под ежедневный обход. Обломы на ветках метим краской, чтобы отличать старые от новых. Записывает Пим, проверяет Гуш.
Тропу не трогаем. Ни одной ветки не ломаем, ни одного следа не оставляем. Ходим стороной, по своему следу, одному и тому же.
Кричу пишем. Не про камень — про журнал выдачи дел за семидесятый год, который был на месте в июне и пропал к февралю. Это его дело, и он его не бросит.
— И предпоследнее, — продолжил я. — Тегиш и Илмет про камень знают ровно то, что слышали сегодня, и я прошу их об этом не говорить никому, включая своих на той стороне.
Кеша перевёл.
