Страница 19 из 31
Тегиш ответил коротко.
Он говорит, что это само собой,— доложил дракон. — И что он вообще не понимает, зачем ты это просишь вслух.
— Ксаверий, объясни ему, что у нас принято проговаривать.
Я объяснил. Он говорит, что у них тоже принято проговаривать, но только то, в чём сомневаешься.
Я записал и это.
— И последнее, — договорил я. — Илария, вы завтра уезжаете домой.
Она подняла брови.
— Это с чего вдруг такое?
— С того, что у вас надел, сорок голов и управляющий, который лежит с грудью с ноября, — напомнил я. — Вы отсутствовали сорок один день.
— Тобиас, я уеду, когда сочту нужным.
— Илария, не упрямьтесь.
— Я уеду через три дня, — уточнила она, вставая. — Мне нужно посмотреть кисейницу перед кладкой и объяснить Пиму, как считать вылеты. Три дня, и не спорьте, вы всё равно проиграете.
Я не стал спорить.
Я к тому времени научился отличать те споры, которые проигрываю, от тех, которые проигрываю с пользой.
Глава 7
Наблюдение за сосняком мы вели двадцать три дня, и первые двадцать не дали ничего.
Порядок был такой.
Обломы на ветках вдоль тропы Гуш пометил: старые — мазок дёгтем, свежие — мазок мелом. Всего вышло сто девяносто четыре отметки на протяжении полутора вёрст, и Пим переписал их все в отдельную тетрадь, с указанием высоты и стороны.
Обход — раз в сутки, на рассвете, по нашему собственному следу, который мы протоптали один раз и с тех пор не расширяли.
Кто идёт: Гуш и Пим, вдвоём, всегда вдвоём. Одному нельзя, потому что если один встретит того, кто ходит, то дальше будет разговор без свидетелей.
Что записывают: новые обломы, следы, состояние снега вокруг камня, ширина протаявшего круга.
За двадцать дней круг не изменился ни на ладонь.
Новых обломов не появилось.
* * *
Илария уехала на четвёртый день, как и обещала, и уехала тяжело.
Не по-плохому — просто она три дня работала так, будто уезжала навсегда: перебрала аптеку, переписала на отдельный лист дозировки для всех наших зверей, показала Пиму, как считать вылеты кисейницы, и заставила его посчитать при ней трижды.
На четвёртый день с утра она стояла у телеги и никак не могла закончить.
— Тобиас, я оставила вам лист по дозировкам.
— Видел, спасибо.
— Там внизу приписка про пеплогрива, — уточнила она. — Ему четвёртая зима на настиле. Он их не бесконечно переживёт.
— Я это помню, Илария.
— Помните, — согласилась она. — И всё равно прочтите.
Она поправила поводья, которых поправлять было не нужно.
— И вот ещё что, — добавила она, не глядя на меня. — Если тот человек придёт снова, вы мне напишете в тот же день. Не через неделю, когда всё выясните. В тот же день.
— Илария, вы скоро вернетесь.
— Верно, но это другое, — не приняла она. — Тобиас, я весь февраль ходила по соляной степи и ни разу не пожалела. Я не хочу узнавать про важное из вашего пересказа задним числом.
Она забралась на спину лошади и уже с нее посмотрела на меня.
— Так напишете или нет?
— Напишу в тот же день, — пообещал я.
* * *
Наблюдение мы поставили так, что я потом переносил эту схему на всё остальное.
Обход. Раз в сутки, на рассвете, вдвоём, по одному и тому же следу.
Запись. Отдельная тетрадь, только по сосняку. Дата, время выхода, время возвращения, погода, состояние снега у камня, новые обломы, чужие следы.
Метки. Дёготь и мел, сто девяносто четыре штуки, переписаны с указанием высоты и стороны.
Правило неприкосновенности. Ни одной ветки не ломать, ни одного следа не оставлять вне своей тропы, ничего не поднимать и не переносить.
Последнее правило Пим нарушил на четвёртый день, и нарушил из лучших побуждений.
Он подобрал у камня обломок сухой ветки, который лежал поперёк тропы, и убрал его в сторону, чтоб не спотыкаться.
И честно записал это в тетрадь.
— Пим, зачем ты его убрал?
— Мешал, — доложил он и тут же понял. — Господин Тобиас, я дурак.
— Ты не дурак, ты записал.
— Так я же испортил.
— Ты испортил и записал, — уточнил я. — Пим, испортить может каждый. А записать, что испортил, могут двое из десяти. Ты из двоих.
Он посмотрел на меня.
— Я всё равно дурак.
— Согласен, — не стал спорить я. — Но полезный.
* * *
Кричу я написал на третий день после возвращения и получил ответ через две недели.
Он был длиннее обычного, и это само по себе означало, что дело плохо.
Первое. По факту утраты журнала выдачи архивных дел за семидесятый год открыто отдельное производство.
Второе. Магистр Крич отстранён от участия в нём как лицо, ранее заявлявшее о наличии журнала, и потому заинтересованное.
Третье. Дело передано в производство Королевской портальной службы.
И ниже, тем же нажимом, что и в прошлый раз:
«Барон, за двадцать три года службы у меня изымали три дела. Первое — в семьдесят первом. Второе — прошлой осенью, ваше. Третье — сейчас».
Про первое он не написал ни слова, и я понял, что не напишет.
* * *
Реннел, ты видишь закономерность?— осведомился Кеша, прочитав через моё плечо.
— Вижу. Все три дела касаются перекрёстка.
Все три дела касаются Хольта, — уточнил дракон. — Семьдесят первый — это через год после того, как он изъял приложения. Прошлая осень — твоё заявление о находке. Сейчас — утрата журнала, в котором его подпись.
— Ксаверий, а что было в семьдесят первом?
Не знаю. Но у нас есть человек, который знает.
Я поставил лампу в тот же вечер.
* * *
Йорген Хольт пришёл на пятую ночь.
Он постарел за зиму сильнее, чем за предыдущие два года: шёл медленнее, и Мавра, увидев его, молча пододвинула табурет ближе к печи, чего раньше не делала.
Я показал ему письмо Крича.
Он читал долго, шевеля губами, и на третьем пункте остановился.
— Семьдесят первый, — выговорил он.
— Вы знаете, что это было?
— Знаю, — подтвердил Йорген Хольт. — Это было моё дело.
* * *
Он рассказывал минут сорок.
В семьдесят первом году, через десять месяцев после того, как он изъял приложения, в службе началась проверка.
Не по приложениям — их пропажу тогда никто не заметил.
Проверяли другое: почему смотритель третьего разряда Хольт по собственному почину запрашивал архивные дела, к которым по должности доступа не имеет.
— Меня вызвали в столицу, — доложил он. — Продержали четыре дня. Спрашивали трое.
— И что вы отвечали?
— Правду, — отозвался Хольт. — Что запрашивал. Что читал. Что искал, почему в моём служебном листе двенадцать камней, а на земле одиннадцать.
— И что вам ответили?
Старик посмотрел на свои руки.
— Мне ответили, что я прав и что это ошибка писца, — выговорил он. — Мне показали исправленный лист. В нём было одиннадцать.
* * *
Я поставил кружку.
— Вам показали исправленный лист.
— Исправленный, — подтвердил Йорген Хольт. — Барон, я тридцать лет держал это в голове и не рассказывал никому, включая сына. Мне дали лист, в котором двенадцатого камня не было. Тот же формат, та же рука, та же печать. И сказали: вот, смотрите, вам померещилось.
— А вы что на это?
— А я сказал спасибо и уехал, — отозвался он. — И с того дня ходил мерить одиннадцать камней и писать отчёты про одиннадцать.
— И так все тридцать лет?
— Все тридцать лет, — подтвердил Хольт. — Барон, я третьего разряда. Мне дали бумагу. Спорить с бумагой — это надо быть или дураком, или очень большим человеком, а я ни то, ни другое.
* * *
