Страница 20 из 31
Кеша, лежавший на печи, впервые за вечер подал голос, и подал он его вслух — то есть в мою голову, но так, что я передал дословно.
— Ксаверий спрашивает: кто проводил проверку в семьдесят первом.
Хольт помолчал.
— Трое, — доложил он. — Двоих я не запомнил. Третий был молодой, лет двадцати пяти, писарь при них. Он не спрашивал, он записывал.
— А имя его вы знаете?
— Имени не называли, — отозвался Йорген Хольт. — Барон, это же служба. Там имён не называют, там называют должности.
Он подумал.
— Но он мне запомнился, — добавил он. — Потому что он единственный из троих на меня посмотрел, когда я уходил.
* * *
Между тем шла весна, и Урочище работало, и вот это оказалось самым трудным.
Не тревога. Тревогу я переносил сносно.
Трудным оказалось делать обычное, зная про камень за прудом.
Кисейницы высидели вторую кладку. Три из четырёх, и третий, поздний, вылупился на два дня позже прочих и был вдвое мельче, и я две недели считал, что он не выживет. Он выжил и к маю догнал остальных.
Копуны дали второй помёт, и Илмет, увидев их впервые, простоял у решётки сорок минут и потом спросил через Кешу, почему у них лапы вывернуты наружу.
Я объяснял час.
На следующий день он спросил, почему у мунликов светится только край шерсти, а не вся, и я объяснял ещё полтора часа, и в конце он записал что-то в свою тетрадь и показал мне.
Записал он это по-своему, справа налево, и я не понял ни знака.
— Ксаверий, что он написал?
«Свет по краю, потому что вещество на конце волоса. Внутри волоса его нет», — перевёл дракон. — Реннел, он записал за тобой правильно и своими словами. Это, если ты не заметил, редкое умение.
Пошлина пошла в середине марта.
Первым прошёл не Кайрак — старик с перебитым носом из третьего кочевья, тот самый, что спрашивал про монету.
Он привёл двенадцать человек и шесть телег с солью и на камень положил не монету.
Он положил медное кольцо.
Он говорит, что это кольцо его матери, — перевёл Кеша, и я по голосу понял, что дракон недоволен. — Реннел, это дорого. Это неприлично дорого за один проход.
— Ксаверий, скажи ему, что я не могу это принять.
Не говори ему этого.
— Почему не говорить?
Потому что ты сам сказал ему в феврале: важно не что кладут, а что кладут по своей воле, — напомнил Ксаверий Аргентум Третий. — Он тебя услышал буквально. И если ты сейчас откажешься, ты назовёшь его дураком.
Кольцо ушло в камень.
Восьмой прогрелся к вечеру того же дня — круг протаявшей земли пошёл от ладони до полутора шагов за шесть часов.
Я стоял и смотрел на это, и рядом стоял Пим и записывал время, и вот тогда я впервые за весну подумал, что мы, кажется, выкарабкались.
Двадцатого числа я так думал.
* * *
Тегиш ушёл домой в середине марта, с ходкой старика из третьего кочевья.
Прощание вышло коротким и неловким, потому что у них не прощаются: у них говорят, когда вернутся, и если не знают когда — не говорят ничего.
Он подошёл ко мне у камня, поставил на землю мешок и произнёс длинную фразу.
Он говорит, что сын останется, — перевёл Кеша. — И что он не будет спрашивать про сына в письмах, потому что письма читают чужие.
— Ксаверий, спроси: он хочет, чтобы я писал?
Тегиш ответил одним словом.
Нет,— отозвался дракон. —Он говорит: пиши, когда будет плохо. Хорошее он и так узнает.
Илмет стоял в трёх шагах и не подошёл ни разу.
Они не обнялись, не пожали рук и вообще, по-моему, не посмотрели друг на друга прямо ни разу за всё прощание. Отец сказал что-то, глядя мимо. Сын ответил, глядя в землю.
Потом Тегиш взвалил мешок и пошёл к камню, а Илмет развернулся и пошёл к дворам, и я честно говоря, растерялся.
— Ксаверий, у них что, так принято?
У них принято именно так, — подтвердил Ксаверий Аргентум Третий. —И, Реннел, прежде чем ты решишь, что это холодно: мальчик вчера полночи чинил отцу сапог. Молча, при мне, при одной свече. Я смотрел и не мешал.
* * *
В феврале ко мне приехал Марек Хольт — впервые после апреля, и сделал это по службе.
Квартальная проверка реестра: держатель предъявляет книгу проходящих, смотритель сверяет с монетами и подписывает.
Он приехал утром, отработал четыре часа и не сказал ни одного лишнего слова.
Реестр за квартал: одиннадцать проходов, одиннадцать монет, всё сходится.
— Барон, у вас в графе «прозвание» девять раз «Кайрак».
— Это старший ходки. У них так принято.
— Я помню, я вам это сам объяснил в апреле, — не принял он. — Барон, я не про то. Я про то, что у вас в апреле было заведено отдельным листом описание примет, а с ноября его нет.
Я открыл реестр и посмотрел.
Лист был. До ноября — с приметами, с ростом, с бородой, с тем, что носит. С ноября — пусто.
— Виноват, — признал я. — С декабря у меня было не до того.
— Барон, я это записал в отчёт, — сообщил Марек Хольт. — Не как нарушение, как упущение. Вам ничего не будет, но вы должны знать, что я это записал.
— Спасибо, что сказали.
— Я обязан, — уточнил он. — Держатель имеет право знать, что о нём написано.
Он собрал бумаги и на пороге остановился.
— И ещё одно, уже не по службе.
— Слушаю вас, магистр.
— Мой отец зимует в сарае за болотом, — доложил Марек. — Мне об этом сообщили в декабре.
Я молчал.
— Барон, я не прошу его устраивать, — продолжил он. — Я прошу другого. Если он зимой сляжет, сообщите мне. Не ему — мне. Он не сообщит.
— Сообщу в тот же день.
— Благодарю вас, — отозвался Марек Хольт и вышел.
* * *
Двадцать первого марта Пим прибежал с обхода один.
Гуша не было, и это меня подкинуло со стула раньше, чем он открыл рот.
— Пим, а где Гуш остался?
— Там остался! — выпалил он. — Господин Тобиас, следы! Свежие!
— Дыши. Говори по порядку.
Он вдохнул, выдохнул и заговорил так, как я его два года учил: сперва что, потом где, потом когда.
— Обломы новые, шесть штук, — доложил Пим. — На тропе, ближе к пруду. Мелом не мечены, я вчера сам всё проверял. И следы на снегу, от камня к пруду, один человек, сапоги.
— Сапоги с подковкой?
— Без подковки, — уточнил он. — Я специально смотрел. Обычные сапоги, каблук ровный.
Значит, не Хольт.
* * *
По дороге к сосняку я успел передумать три вещи, и все три оказались неверными.
Первая: что это Хольт. Отпало сразу — сапоги без подковки, а он в других не ходит.
Вторая: что это кто-то из консорциума. Отпало на середине пути: складской двор стоит с той стороны ограды, от него до сосняка две версты кругом, и человеку с той стороны проще подойти к камню от болота, а не от пруда.
Третья: что это Фойт.
Вот эту я додумывал дольше всех и додумал уже у самой прогалины.
Фойт ходит в чунях — я это знаю с прошлой зимы. Фойт знает Урочище лучше меня. Фойт бывает тут дважды в месяц, привозит верёвки и остаётся ночевать в конюшне, когда поздно.
И Фойт единственный человек, у которого есть причина: право промысла, которого он два года добивается и которого я ему не даю.
Я додумал это и остановился посреди тропы.
Потом пошёл дальше, потому что додумать — не то же самое, что поверить.
* * *
Гуш ждал нас на тропе, шагах в двухстах от камня, и стоял он так, что я издалека понял: он ничего не трогал.
— Господин, я ничего не трогал.
— Правильно сделал, докладывай.
— Прошёл один, — доложил Гуш. — Ночью, до снегопада, потому что след припорошен на палец. От камня к пруду и обратно к камню.
— То есть он вышел и вернулся.
— Вышел и вернулся, — подтвердил он. — И вот тут смотрите.
Он подвёл меня к самому краю прогалинки.
На снегу, в трёх шагах от камня, был вытоптан круг.
Небольшой, шагов полутора в поперечнике. Утоптан плотно, многократно.
— Он тут стоял, — определил Гуш.
— И сколько он тут простоял?
