Страница 21 из 31
— Долго простоял, — отозвался он. — Час, может, два. Он тут стоял и переступал, как стоят, когда мёрзнут и не уходят.
* * *
Я обошёл круг по краю, не заходя внутрь.
— Ксаверий, что скажешь?
Скажу, что он не пришёл ниоткуда,— отозвался дракон с моего плеча. —Реннел, посмотри на след от пруда. Он идёт к камню.
— И что это значит?
И это означает, что человек пришёл с нашей стороны, — уточнил Ксаверий Аргентум Третий. — Не из камня. По земле, через сосняк, от пруда.
Я посмотрел ещё раз.
Он был прав.
Следы шли от пруда — то есть со стороны усадьбы, — доходили до камня, топтались, возвращались к пруду.
Через камень человек не проходил.
Он приходил к нему смотреть.
— Гуш, а куда след уходит от пруда?
— Не знаю, — отозвался он. — На льду не держится. Он через пруд шёл.
— А на той стороне?
— На той стороне парк, — уточнил Гуш. — И там натоптано всеми: Пимом, мной, вами, Бернатом. Не разобрать.
Я стоял на краю прогалинки и очень медленно осознавал.
— То есть он пришёл из усадьбы.
— Из усадьбы или мимо неё, — поправил Гуш. — Но со стороны дома.
* * *
Дома я сел за хозяйственный журнал Пима и стал считать людей.
За последние тридцать суток в Урочище находились: я, Мавра, Пим, Гуш, Бернат, Тегиш, Илмет.
Приезжали и уезжали: Илария (шесть раз), возчик с почтой (четырежды), Фойт (дважды, привозил верёвки), двое подённых из Овеськи (пять дней на распиловке), Дербенов приказчик (один раз, за образцами).
Итого одиннадцать человек, из которых семеро живут здесь.
Я смотрел на этот список часа полтора.
Потом закрыл журнал и понял, что впервые за полтора года боюсь не того, что придёт снаружи.
* * *
— Ксаверий, ты тоже это видишь.
Я знаю, о чём ты думаешь, и я думаю о том же с полудня.
— Тогда скажи это вслух.
Кто-то из своих, — отозвался Ксаверий Аргентум Третий.
— Скажи, что это не обязательно.
Это не обязательно,— согласился он. — След мог оставить чужой, прошедший мимо усадьбы ночью по льду. Но проверять надо своих, потому что чужого мы не найдём, а своих одиннадцать и они все на списке.
Он помолчал.
И, Реннел. Ты будешь их проверять, и это тебя изменит.
— Я это прекрасно понимаю.
Ничего ты не понимаешь, — не согласился дракон. — Ты полтора года строил дом, в котором люди говорят правду, потому что за правду не наказывают. Ты завтра начнёшь их спрашивать, где они были такого-то числа. И даже если ты найдёшь виноватого, дом уже будет другой.
* * *
Я думал об этом всю ночь и наутро поступил ровно наоборот.
Собрал всех в кухне и рассказал.
Про тринадцатый камень — тем, кто не знал, то есть Бернату и Илмету. Про безымянное письмо. Про следы. Про круг, вытоптанный в трёх шагах от камня. Про то, что человек пришёл со стороны дома.
И про то, что я не буду никого допрашивать.
— Тобиас, — заговорила Илария, приехавшая в тот день. — А вы понимаете, что вы сейчас предупредили того, кто это сделал?
— Прекрасно понимаю.
— Он теперь перестанет ходить.
— Почти наверняка перестанет.
— И вы его не найдёте.
— Почти наверняка не найду, — согласился я.
Она смотрела на меня очень внимательно.
— Тогда объясните, зачем.
Я объяснял минут пять и объяснил, кажется, плохо.
— Илария, у меня в этом доме одиннадцать человек. Если я начну спрашивать, где кто был двадцатого числа, я получу одиннадцать честных ответов и одну ложь, и я не отличу.
— Может, и отличите.
— Не отличу, я себя знаю, — не согласился я. — Я умею отличать больное животное от здорового, а лгущего человека от правдивого — не умею. Я год назад Хольта не отличил бы, если бы он не рассказал сам.
— Хорошо, что дальше?
— А дальше вот что, — продолжил я. — Если я начну спрашивать, то Мавра, которая ни при чём, будет три дня вспоминать, где она была двадцатого. И Бернат будет вспоминать. И Пим. И каждый из них поймёт, что его подозревали.
Илария молчала.
— Я это уже проходил, — договорил я. — Когда я в декабре не сказал Мавре про Хольта, я решил за неё. Вы мне тогда объяснили, чем это кончается. Я не хочу проверять во второй раз.
* * *
Мавра, всё это время стоявшая у печи, обернулась.
— Мальчик мой, я тебе скажу.
— Говори, я слушаю.
— Ты дурак, — определила она.
— Очень может быть.
— Дурак, — повторила Мавра. — Но дурак правильный, и я тебе вот что скажу при всех.
Она вытерла руки.
— Двадцатого числа я была в доме, топила и месила. Гуша не было до полудня, он был на распиловке с подённым. Пимка спал до шести, я его будила. Бернат уехал в Вельну за скобами и вернулся в ночь.
Она обвела кухню глазами.
— Ну, кто следующий? — потребовала она.
* * *
Первым, кстати, я подозревал Фойта и первому же ему об этом сказал.
Он приехал через два дня с верёвками, и я вышел к нему во двор и выложил всё: следы, сапоги без подковки, круг у камня, тропу через пруд.
И то, что он у меня был в списке.
Фойт выслушал, не перебивая, потом свалил мотки на землю и сел на них.
— Барон, а вы почему мне это рассказываете?
— Потому что вы у меня в списке.
— Это я понял, — не принял он. — Я спрашиваю: почему вы мне это говорите, а не молчите и не смотрите за мной?
Я подумал.
— Потому что если я начну смотреть, я перестану вас звать, — отозвался я. — А вы мне нужны.
Фойт помолчал.
— Барон, я в сосняк за прудом не хожу, — доложил он. — С прошлого апреля, как вы его почистили. Раньше ходил, там ночевал иногда, когда с болота поздно шёл.
— А после апреля?
— А после апреля не хожу, потому что там теперь голо, — уточнил он. — Ловчий не спит на открытом.
Он поднялся.
— И вот что я вам скажу напоследок, — добавил он. — Вы правильно сделали, что сказали. Барон, я в этом уезде двадцать три года, и меня двадцать три года подозревают, и это, поверьте, нормально. А вот в лицо мне об этом сказали второй раз в жизни.
— А первый когда?
— А первый — Хольт, в семьдесят восьмом, — отозвался Фойт. — И он тогда тоже был неправ.
* * *
Отчитались все.
Не потому, что я велел, — я не велел и попытался остановить на третьем, и меня не послушали.
Гуш: на распиловке до полудня, потом в шестом дворе, ночевал в конюшне, потому что телилась коза.
Пим: спал до шести, обход в семь, потом весь день с кисейницей, вечером журнал.
Бернат: Вельна, скобы, вернулся в ночь, чему есть свидетель — целовальник, у которого он ужинал, и Бернат назвал его по имени.
Илмет тоже этого сделать не мог, ибо за него вступилась Мавра, которая рассказала, что паренек все время был у нее на виду и ушел спать в одно время с Пимом.
И только когда все закончили, я понял, что у меня самого алиби нет.
Двадцатого ночью я сидел в кабинете один и писал письмо Кричу.
* * *
Илария подошла ко мне вечером, когда все разошлись.
— Тобиас, вы это заметили?
— Что у меня нет свидетеля? Заметил.
