Страница 24 из 31
Веккель присел и посмотрел на круг сбоку, почти прижавшись щекой к земле.
— Барон, у меня к вам вопрос как к зверодоктору, — заговорил он, не поднимаясь.
— Я не зверодоктор, я зоотехник.
— Тем лучше, — не принял он поправки. — Скажите: когда зверь стоит у чего-то час и не подходит ближе, что это значит?
Я подумал.
— Это значит одно из двух, — отозвался я. — Либо он боится подойти. Либо он ждёт, когда оттуда выйдут.
Веккель поднялся и отряхнул колени.
— Вот и я так думаю, — подтвердил он, а я в этот момент подумал вот о чем - неужели он знает значение слова "зоотехник", или же он просто был так увлечен другим, что просто проигнорировал мое уточнение.
И мне очень хотелось думать, что это был второй вариант.
* * *
Мы шли обратно молча половину пути.
— Магистр Веккель, один вопрос.
— Слушаю вас, барон.
— Вы понимаете, о чём меня просите? — уточнил я. — Вы просите держателя нарушить устав.
— Я прошу держателя не совершать действия, к которому его пока не обязывает устав. Барон, тринадцатый камень не значится в реестре. Обязанность сообщать возникает в отношении переходов, находящихся во владении. Незарегистрированный камень формально не переход.
Я остановился.
— Это моя формулировка, — выговорил я.
— В каком смысле ваша?
— В прямом, дословно моя, — подтвердил я. — Я её произнёс у себя в кухне в марте, при шести свидетелях, и это единственное место, где она звучала.
Веккель тоже остановился.
И вот тут я увидел, как он на секунду перестал быть чиновником.
— Барон, повторите, пожалуйста, точно, — заговорил он совсем другим тоном. — Когда и при ком.
* * *
Я повторил.
Девятнадцатое марта, вечер, кухня. Присутствовали: я, Мавра, Пим, Гуш, Бернат, Илмет и Илария тен Овеск.
Восемь человек.
Веккель слушал, глядя в землю.
— И вы уверены, что никому не писали этой формулировки?
— Уверен. Кричу я писал про журнал выдачи. Про камень — ни строки, никому.
— Тогда у нас с вами два варианта, барон. Либо один из шести пересказал ваши слова тому, кто пишет письма.
— А какой второй вариант?
— А второй тот, — уточнил он. — Что тот, кто пишет письма, был в вашей кухне девятнадцатого марта.
* * *
Перед отъездом Веккель попросил показать ему хозяйство.
Не переход — хозяйство: дворы, зимовник, склад, карантинный двор.
Я водил его час, и он смотрел не как чиновник, а как человек, который что-то ищет и не говорит что именно.
У карантинного двора он остановился надолго.
— Барон, вы его поставили по уставу?
— По уставу. Отдельный вход, отдельная посуда, отдельный инструмент, двадцать один день.
— И сколько раз вы им пользовались?
— Дважды, — доложил я. — Кисейник в позапрошлом году и копунья тогда же.
— Значит, за два года дважды, - задумчиво произнес Веккель.
— Верно, — подтвердил я. — Магистр, я знаю, что это выглядит расточительством. Двадцать два золотых на постройку, которая простаивает.
Веккель посмотрел на меня.
— Барон, — заговорил он. — Я в семьдесят четвёртом закрывал переход в Ольмерском уезде. Тот самый, из-за которого написан пункт восемнадцатый.
Я замолчал.
— Там было наоборот, — продолжил он. — Держатель был человек хозяйственный и рассудил, что двор простаивает. Разобрал и пустил доски на конюшню.
— И чем это кончилось?
— И через полтора года он завёз оттуда животное, — уточнил Э. Веккель. — Уезд потерял восемь тысяч голов, а держатель — всё, включая имя.
Он ещё раз обошёл двор по периметру.
— Барон, покажите мне ваши записи по выдержке.
Я принёс.
Он читал их двадцать минут — сорок два листа за два случая, с ежедневными отметками, с весами, со стулом, с поведением.
Потом закрыл и вернул.
— Можно я сниму с них копию?
— А зачем она вам нужна?
— Затем, что я двадцать три года не могу объяснить своим держателям, как это ведётся, — отозвался Веккель. — А тут написано черным по белому.
* * *
Он уехал в тот же вечер, отказавшись ночевать.
Мавра пыталась настоять, и это был единственный раз за день, когда Веккель ей не уступил.
— Уважаемая, благодарю вас, но мне нужно быть в Вельне до темноты.
— До темноты не успеете.
— Тогда после темноты, — не принял он возражения. — Мавра, у меня в сумке два письма без подписи, и я не хочу спать в доме, где одно из них появилось.
Она отступила, а я проводил его до ворот.
— Магистр Веккель, последний вопрос.
— Задавайте, барон.
— Вы приехали один. Без предписания, без сопровождения, никого не предупредив.
— Это не вопрос, — заметил он, разбирая поводья.
— Вопрос вот: кто в службе знает, что вы здесь?
Веккель помолчал.
— Никто, — отозвался он наконец.
— И это нормально для начальника отдела?
— Это ненормально совершенно, — согласился Э. Веккель. — Барон, я двадцать три года не делал ничего, что не записано в моём же расписании. Сегодня я это сделал впервые и, признаться, спал плохо всю неделю до отъезда.
Он сел в седло.
— И вот что я вам скажу напоследок, — добавил он, глядя на меня сверху. — Я приехал к вам потому, что вы единственный держатель в моём отделе, который за полтора года ни разу не попросил у службы денег.
— А так можно было? - слегка удивился я.
— У службы их нет, — ответил Веккель. — Но остальные всё равно просят.
Он тронул коня и, отъехав шагов на десять, после чего обернулся.
— Барон. Письмо у себя не храните.
— А где мне его хранить?
— У кого-нибудь за пределами Урочища, — распорядился он. — И не у стряпчего, у стряпчих смотрят первым делом.
* * *
Ночью я не спал и перечитывал список.
Шесть человек, бывших в кухне девятнадцатого марта.
Мавра. Сорок восемь лет в доме. Носит ключ на шее. Читать умеет — сама сказала в прошлом году. Писать умеет тоже.
Пим. Пятнадцать лет. Почерк я знаю наизусть, он не похож.
Гуш. Не пишет вовсе. Это я знаю точно, потому что подписывается в племенной книге крестом, и мы с ним об этом говорили.
Бернат. Пишет печатными, медленно.
Илмет. По-нашему не пишет ни строки.
Илария. Почерк знаю, не похож.
И седьмой я.
Оставался ровно один человек, у которого канцелярский почерк, доступ в кабинет и ключ на шее.
Я просидел с этой мыслью до четырёх утра, а потом встал, спустился в кухню и сделал единственное, что мог сделать, не потеряв себя.
Мавра уже растапливала.
— Мавра, у меня к тебе просьба, и она дурацкая.
— Ну, говори свою дурацкую.
— Напиши мне на листе одну фразу, — попросил я. — Своей рукой, как пишешь приходные списки.
Она выпрямилась.
Посмотрела на меня секунды три и, по-моему, поняла всё раньше, чем я объяснил.
— Диктуй, — распорядилась она.
