Страница 25 из 31
Я продиктовал.
Она написала — крупно, с наклоном влево, теми же буквами, какими вела списки сорок лет, и почерк был не тот и близко.
Я стоял и смотрел на этот лист, и мне было стыдно так, как не было ни разу за два года.
— Мавра, прости меня за это.
— За что прощать-то? — не приняла она и забрала у меня перо. — Ты проверил и успокоился. Дурак был бы, если б не проверил и мучился.
Она сунула лист в печь.
— Только вот что, мальчик мой, — добавила Мавра, не оборачиваясь. — Ты у остальных тоже проверь. У всех. А то выйдет, что ты одну меня подозревал.
* * *
Прежде чем отдать письмо, я его переписал.
Своей рукой, слово в слово, и копию оставил у себя в приходной книге между листами — не пряча, а просто вложив.
Это придумал Кеша, и сделал он это в своей манере.
Реннел, ты собираешься отдать единственный экземпляр.
— Веккель велел не держать у себя.
Веккель велел не держать у себя оригинал,— уточнил дракон. — Он ничего не говорил про копию. Реннел, ты сорок лет проживёшь в мире бумаг и до сих пор не понял главного: бумага, существующая в одном экземпляре, не существует.
— Ксаверий, а если найдут копию?
Найдут копию — узнают, что ты знаешь про два входа, — согласился он. — А они и так это знают, они тебе сами и написали. Реннел, копия ничего не выдаёт. Она только не даёт им сделать вид, что письма не было.
* * *
Я отдал письмо Иларии через два дня.
Она положила его в тот же сундук, где держала счета, и на мой невысказанный вопрос ответила прежде, чем я успел его задать.
— В аптеке, Тобиас, — уточнила она. — В сундуке, который я двенадцать лет вожу с собой и от которого у меня один ключ. Если кто-то полезет туда, я узнаю по запаху.
Глава 9
Про то, что я собирался проверять почерки всех, я объявил заранее.
Так велела Мавра, и она была права: одно дело собрать образцы тайком и потом объяснять, зачем ты рылся в чужих бумагах, и совсем другое — сказать вслух, что будешь смотреть.
Объявил я это за завтраком, в двух фразах, и реакция вышла не та, которой я ждал.
Никто не обиделся.
Бернат отложил ложку и уточнил, надо ли писать печатными или как получится.
Пим спросил, войдёт ли это в его журнал.
Гуш сообщил, что не пишет, и предложил, если надо, поставить крест при свидетелях.
А Илария, приехавшая в тот день, положила передо мной на стол свою книжечку с записями за двенадцать лет и подвинула, не сказав ни слова.
— Илария, мне не нужна вся книжка.
— Вам нужен образец, который я не могла подделать заранее, — не согласилась она. — Тут двенадцать лет. Хоть на выбор берите.
Я взял и вернул через час, и она даже не проверила, все ли страницы на месте.
* * *
Образцы я собирал одиннадцать дней и собрал их так, что никто не понял, зачем нужна девятая графа.
Способ придумала Илария, и способ был издевательски простой.
— Тобиас, вам нужны почерки восьми человек. Заведите девятую графу.
— Какую ещё графу?
— В племенной книге. У вас там третья графа «кто наблюдал», и её заполняют трое: вы, Пим и Гуш крестом. Заведите ещё одну, для пометок наблюдателя. И объявите, что заполнять её обязаны все, кто в этот день был у зверя.
— Илария, но Бернат у зверя не бывает.
— Бернат чинит кормушки. Пусть записывает, что чинил. Тегиш ушёл, Илмет пишет по-своему, а по-нашему выучит к июлю, и вот тогда вы получите его образец законно.
Я так и сделал.
За одиннадцать дней в графе появились: мой почерк, Пимов, Бернатов печатный, крест Гуша, две строки Мавры — она заполнила, когда носила воду в третий двор, — и одна строка Илмета, написанная по-нашему, с четырьмя ошибками в шести словах.
Образец Иларии у меня был давно: её счета, её дозировки, её книжечка.
Ни один не походил на письмо даже отдалённо.
* * *
Про то, зачем вообще нужна была девятая графа, я Пиму объяснил честно, и он отнёсся к этому серьёзнее, чем я рассчитывал.
— Господин Тобиас, а я могу помочь?
— Ты уже помогаешь, ты ведёшь графу.
— Я не про это, — уточнил он. — Я про то, что я почерки помню.
Я отложил перо.
— В каком смысле помнишь?
— Ну я же журналы веду два года, — пояснил Пим. — Я ваш почерк помню, и госпожи тен Овеск, и бабкин. Я их узнаю, даже если без подписи.
— А чужой узнаешь?
— Чужой не узнаю, — признал он. — Но я вам вот что скажу: я за два года видел бумаг от чужих штук сорок. От Дербена, от палаты, от службы, от Кернелей, от той женщины из консорциума.
Он посмотрел на меня.
— И они все у нас лежат, в кабинете, по годам.
Я сидел и очень медленно понимал, что у меня в кабинете два года складывается собрание чужих почерков, которое я ни разу не рассматривал как собрание.
— Пим, у меня к тебе поручение.
— Слушаю, господин Тобиас.
— Достань всё и разложи по отправителям, — распорядился я. — Не читай. Просто разложи.
Он разложил за вечер.
Двадцать девять отправителей, сто с чем-то листов.
Ровные промежутки между словами оказались у семи.
* * *
Разбирали образцы втроём: я, Илария и Кеша, который в разборе почерков оказался полезнее нас обоих.
Реннел, ты смотришь на буквы, — заметил он на второй час.— Смотри на промежутки.
— Какие промежутки?
Между словами, — уточнил дракон. — Буквы человек может выводить как угодно, если постарается. А промежутки он не думает, они у него свои.
Я померил.
В письме промежутки были ровные, широкие, все одинаковые, до полбуквы.
У Мавры — узкие и разные.
У Пима — широкие, но пляшущие: он к концу строки сбивался и жался к краю.
У Иларии — узкие настолько, что слова местами слипались, и это, по её собственному объяснению, оттого, что она двенадцать лет пишет на коленке при плохом свете и экономит бумагу.
У Берната промежутков не было вовсе: он писал печатными вразрядку, как режут по дереву.
— Ксаверий, у кого ровные?
У писца,— отозвался Кеша. —Реннел, ровные промежутки — это не свойство руки. Это выучка. Так пишут те, кого учили переписывать набело.
— И где такому учат?
В канцеляриях, — уточнил Ксаверий Аргентум Третий. — И в монастырских школах. И, между прочим, в конторах при ростовщических домах, потому что там переписывают векселя.
* * *
Илмет писал свой первый образец под мою диктовку и мучился так, что мне было стыдно.
Он сидел над листом двадцать минут, высунув язык, и вывел шесть слов с четырьмя ошибками.
— Ксаверий, скажи ему, что это хорошо.
Он не поверит.
— Скажи, что я в его возрасте писал хуже.
Реннел, я знаю откуда ты, как писал и чем, так что не надо,— не согласился дракон. — Не ври ребёнку, он поймёт по лицу.
— Тогда скажи правду.
Кеша перевёл.
Илмет выслушал и что-то спросил.
Он спрашивает, сколько времени нужно, чтобы писать как вы.
— Скажи: года четыре.
Он говорит: у него есть четыре года по договору.
Я посмотрел на этого мальчишку, который третий месяц жил в чужом доме, среди чужого языка, и считал сроки по бумаге, которую сам не мог прочесть.
— Ксаверий, скажи ему ещё вот что, — распорядился я. — Скажи, что договор можно продлить, если он захочет.
Реннел, ты сейчас предлагаешь ребёнку то, чего он не может оценить.
— Ксаверий, переведи.
Он перевёл.
Илмет ничего не ответил, но лист с шестью словами убрал не в стол, а за пазуху.
* * *
И что теперь? — осведомился Кеша, когда я разложил все семь листов на столе.
— Теперь я перебираю дальше.
