Страница 26 из 31
Реннел, ты перебрал всех, кто был в кухне.
— Значит, я перебрал не всех, кто мог слышать, — уточнил я. — Ксаверий, кухня — не запертый ларь. Дверь в сени была открыта, потому что топили. У окна кто угодно мог стоять.
Девятнадцатого марта было минус восемь.
— Час постоять можно.
Дракон помолчал.
Можно, — согласился он. — И вот этого я, признаться, не додумал. Мы с тобой два месяца ищем среди шести, потому что нам удобно делать именно так.
* * *
Прежде чем обходить дом, я решил проверить самое простое: слышно ли вообще из-под окна то, что говорят в кухне.
Проверяли втроём.
Мавра, Пим и Бернат сели за стол и разговаривали как обычно — я велел им говорить про хозяйство, чтобы не подбирали слов.
Я вышел и встал под окном.
Слышно было всё.
Не разборчиво — отчётливо: голоса, слова, интонации. Я простоял четверть часа и потом пересказал им их же разговор с точностью до фраз, включая то, что Бернат сомневается в новом дёгте, а Мавра считает, что кухарка кладёт мало соли.
Мавра, услышав пересказ, села.
— Сорок восемь лет, — выговорила она.
— Что «сорок восемь лет»?
— Я в этой кухне сорок восемь лет говорю всё, что думаю, — уточнила она. — И ни разу не вышла посмотреть, слышно ли снаружи.
Она посмотрела на окно.
— Мальчик мой, а сколько всего под этим окном переговорили?
Я не ответил, потому что ответа не было.
Двести лет.
* * *
Потом я проверил второе: видно ли.
Оказалось, что видно ещё лучше, чем слышно, и вот это меня добило окончательно.
Кухонное окно у нас низкое — оно было прорублено, судя по всему, ещё в старом доме, до перестройки, и подоконник приходится взрослому человеку по грудь. Занавеска, которую Мавра вешала на зиму, была ситцевая, светлая и просвечивала насквозь при свече.
Стоящий снаружи в темноте видел всех сидящих за столом.
Сидящие за столом не видели ничего.
— Бернат, сколько будет забить это окно?
— Барон, оно вам нужно, — не согласился он. — Там свет.
— Тогда что делать?
Он подумал.
— Ставень, — определил Бернат. — Изнутри. Доска и два крюка, полдня работы. Вечером закрыли — и всё.
— А как быть днём?
— А днём вам скрывать нечего, — уточнил он. — Днём тут кухарка и я.
Ставень он поставил на другой день, и Мавра его первые две недели забывала закрывать, а потом привыкла.
И вот этот ставень, поставленный весной, оказался единственным изменением в хозяйстве, о котором я до сих пор жалею.
Не потому, что зря.
Потому что с того дня у нас в доме появилось место, которое надо запирать.
* * *
Обход вокруг дома дал результат сразу, и это было унизительно.
Под окном кухни, с наружной стороны, между стеной и кустом сирени, земля была утоптана.
Не за один раз. Плотно, слоями, как утаптывают за месяцы.
Гуш присел над этим пятачком и просидел минут десять.
— Кто тут стоял? — потребовал я.
— Не скажу вам. Тут ходили все. Тут дорожка к дровяному сараю в двух шагах.
— То есть это может быть просто тропа.
— Это и есть тропа. Только вот сюда, к самой стене, тропа не идёт. А утоптано.
Он показал ладонью.
— Стояли лицом к окну. Носками к стене. Пятками наружу.
* * *
Я стоял под собственным окном и очень отчётливо понимал одну вещь.
Что я полтора года считал усадьбу закрытым местом.
У меня был реестр проходящих через камень. У меня был хозяйственный журнал с посетителями. У меня был карантинный двор по уставу и ограда в двести двадцать столбов, законченная в апреле.
И у меня никогда не было учёта того, кто ходит по моей земле.
Полторы тысячи десятин. Четверо работников. Ограда, которая идёт по периметру и в которой пять калиток, потому что иначе людям пришлось бы обходить версту.
— Ксаверий, ты понимаешь, что выходит.
Я знаю, что ты сейчас скажешь.
— Тогда скажи это за меня.
Что твоё Урочище — проходной двор, — отозвался Ксаверий Аргентум Третий. — И это правда, и так было все двести лет, и ни один Реннел этого не замечал, потому что до тебя тут не было ничего, что стоило бы красть.
* * *
Дальше я поступил, как поступает человек, у которого кончились догадки.
Я пошёл читать.
Двое суток я сидел в кабинете с Кешиной подшивкой — той самой, «Записи о состоянии камней», которую Гортензия вытянула из-под шкафа в декабре.
Сорок лет, по строке в год.
В первый раз я читал её ради того, что искал: почему одни камни остывали за одиннадцать суток, а другие за сто девять.
Теперь я читал ради того, чего не искал.
* * *
И нашёл на второй день, в записи за шестьдесят девятый год.
Она была короткая.
«Восьмой. Остыл двенадцатого ноября за одни сутки. Якорь жив (кисейниц две, пара). Причины не вижу. Приходил Х., смотрел, ушёл. Сказал: не мой».
Я перечитал трижды.
— Ксаверий, подойди сюда.
Что там у тебя.
— «Приходил Х., смотрел, ушёл. Сказал: не мой». Кто такой этот Х.?
Дракон долго молчал.
Хольт, — отозвался он наконец. —Реннел, я записывал сокращённо, потому что ленился, и это, как выяснилось, была не единственная моя ошибка за сорок лет.
— То есть Хольт приходил к остывшему камню в шестьдесят девятом.
Приходил.
— И сказал «не мой».
Сказал, — подтвердил Кеша. — И я это записал и не спросил, что он имеет в виду. Реннел, я тогда не знал, что он в службе. Он ушёл из Урочища в шестьдесят шестом, а в шестьдесят девятом явился на прогалину как ни в чём не бывало, посмотрел на камень и ушёл. Я решил, что он приходил проститься с местом.
* * *
Веккелю я написал в тот же день и составлял письмо четыре часа.
Трудность была в том, что писать приходилось человеку, который сам попросил ничего не сообщать в службу, и всякая бумага, которую он получит, ляжет ему на стол как начальнику отдела.
Выход придумала Илария, и придумала она его мгновенно.
— Пишите не в службу. Пишите ему домой.
— Илария, я не знаю его адреса.
— Знаете, — не согласилась она. — Вы же записывали посетителя в хозяйственный журнал. Что вы там написали?
Я вспомнил.
«Двенадцатое мая, около полудня, прибыл посетитель. Э. Веккель, Королевская портальная служба. Убыл в тот же день в Вельну».
— В Вельну, — повторил я.
— В Вельну, — подтвердила Илария. — Тобиас, он уехал на ночь глядя, чтобы быть в Вельне до темноты. Значит, он там ночевал. Значит, его там кто-то видел. Вельна — четыре тысячи душ и три постоялых двора.
Я послал Пима.
Пим вернулся на другой день с ответом: Э. Веккель ночевал у Кернелей.
Не на постоялом дворе. В ростовщическом доме Кернель, где я год назад просил перекредитования и где мне отказали.
* * *
Я сидел с этим сведением полдня.
Потом достал третий образец почерка — не человеческий, а тот, что лежал у меня с прошлой осени.
Расписку конторщика дома Кернель, выданную мне в подтверждение того, что моё долговое обязательство уступлено консорциуму «Солнечный Кряж».
Промежутки между словами были ровные.
Все до одного, до полбуквы.
