Страница 27 из 31
— Ксаверий, посмотри на промежутки.
Вижу их прекрасно.
— Ксаверий, это ведь ничего не значит. Ты сам сказал: так пишут все, кого учили переписывать набело. В конторе Кернель таких писцов десяток.
Я это и говорю, — согласился Ксаверий Аргентум Третий. — Реннел, ты сейчас держишь в руках не улику. Ты держишь в руках направление.
* * *
Ответ Веккеля на моё письмо про Кернелей пришёл через двенадцать дней и был предельно короток.
«Барон.
Я ночевал у Кернелей потому, что дом Кернель второй год ведёт расчёты службы по вельненскому округу. Это единственная контора в четырёх уездах, имеющая право на казённые платежи.
Ваш вопрос был уместен. Ответ вас, вероятно, разочарует.
Э. Веккель».
Я разочаровался.
А Кеша — нет.
Реннел, он ответил не на тот вопрос, который ты задал.
— Я спросил, почему он там ночевал.
Ты спросил, почему начальник отдела внештатных переходов ночует в ростовщическом доме,— уточнил дракон. —А он ответил, почему служба ведёт там расчёты. Это разные вещи, и он это знает.
— Ксаверий, ты придираешься.
Возможно,— согласился Ксаверий Аргентум Третий.— И всё же запиши: дом Кернель второй год ведёт казённые платежи по округу. Реннел, это значит, что через контору Кернель проходят деньги службы. Все.
Я записал.
И приписал ниже вопрос, ответа на который у меня не было ещё год:
«Кто в конторе Кернель видит, куда служба тратит деньги?»
* * *
А затем у меня произошла интересная встреча с Хольтом, которого в урочище не было довольно долго.
Я показал ему строку, где было написано про "не мой".
Он прочёл и очень долго молчал.
— Помню эту запись.
— Что вы имели в виду под «не мой»?
Старик поставил кружку с чаем на стол и тяжело вздохнул.
— Барон, я тогда третий год служил, — заговорил он. — Мне выдали лист на промер и в нём было четырнадцать камней по всему королевству. Не по Реннельскому — по всему. Мои камни. Я их обходил по кругу два раза в год.
— И восьмой в него не входил.
— Восьмой был не мой. Он в моём листе не значился, потому что он был живой, а я смотритель внештатных. Живыми занимался другой отдел.
— Тогда зачем вы пришли?
— Потому что он погас. Двенадцатого ноября. А я узнал об этом четырнадцатого, в Кальцах, за двести вёрст.
Я несколько секунд переваривал услышанные мною слова.
— А как вы узнали за двести вёрст?
— Мне об этом сказали.
— Кто вам сказал?
— Этого я не знаю, — ответил Хольт. — Барон, я был на постоялом дворе в Кальцах, ждал попутной телеги. Ко мне подошёл человек и сказал: восьмой камень Реннельского перекрёстка погас позавчера, вам это наверное, интересно. И ушёл.
— И вы его не запомнили?
— Лет тридцати, в тёмном, — доложил старик. — В тёмном. Без знаков. Барон, я тридцать лет об этом думаю и вот что вам скажу: я его тогда не запомнил как следует, потому что мне и в голову не пришло, что это важно.
Я сидел и складывал.
— Йорген, а в семьдесят первом, в столице, среди тех троих...
— Писарь, — договорил за меня Хольт. — Молодой, лет двадцати пяти, который единственный на меня посмотрел.
— Это мог быть один и тот же человек?
Старик очень долго молчал.
— Мог быть. Барон, я не скажу «да». Прошло тридцать лет, и человек в тёмном без знаков — это в столице каждый третий. Но, вообще мог.
* * *
Мавра всё это время стояла у печи и вмешалась только раз.
— Йорген, я тебя спрошу.
Он повернул голову.
— Ты в шестьдесят девятом был тут, — определила Мавра. — На прогалине. В трёх верстах от дома.
— Был на прогалине, всё верно.
— И к дому не зашёл.
Он молчал.
— Я не в укор, — обронила Мавра, не поворачиваясь. — Я к тому, что если б ты зашёл, я бы тебя не пустила. Я тогда ещё не отошла. Так что правильно, что не зашёл.
Она помешала что-то в печи.
— А в семьдесят первом?
— В семьдесят первом я был в столице, — отозвался Йорген Хольт.
— А в семьдесят третьем?
Старик поднял голову.
— Мавра, не надо, — выговорил он.
— Я считаю годы, — не приняла она. — Я их тридцать лет считаю, мне нетрудно. Ты был тут в шестьдесят девятом и не зашёл, и это правильно. А потом ты тридцать лет мерил камни по всему королевству и мимо этого дома ходил, я думаю, раз двадцать.
Она наконец обернулась.
— Я спрашиваю не «почему не зашёл», — уточнила Мавра. — Я спрашиваю: ты хоть раз стоял под окном?
* * *
В кухне сделалось так тихо, что стало слышно, как в сенях скребётся кто-то из мунликов, забравшийся туда за ложками.
Йорген Хольт смотрел в стол.
— Стоял, было такое дело.
— И часто ты там стоял?
— Я их никогда не считал.
— А ты посчитай, — потребовала Мавра.
Он подумал.
— Раз восемь, — доложил он. — За тридцать лет. Всегда зимой, всегда ночью, всегда после того, как гас свет.
— Значит, после того как погасят, — повторила она.
— После. Мавра, я не хотел, чтоб ты меня видела.
* * *
Я сидел между ними и молчал, потому что говорить тут было нечего и не мне.
Мавра вытерла руки о передник — раз, потом второй, потом третий, хотя они были сухие.
— Дурак ты, Йорген, — определила она наконец.
— Дурак и есть, чего уж.
— Восемь раз за тридцать лет, — повторила она. — Йорген, я тебе последние двенадцать лет лампу на подоконник ставила. Каждую ночь.
Он поднял голову.
— Зачем ты её ставила?
— А я и не знала зачем. Я сама себе говорила: чтоб Пимка ночью не убился, если во двор пойдёт. Двенадцать лет так себе говорила.
Она села к столу — впервые за весь вечер.
— Так что мы с тобой оба дураки, — договорила она. — И это, если хочешь знать, единственное, что у нас с тобой осталось общего.
* * *
Я вышел из кухни и просидел на крыльце до рассвета.
Кеша сидел рядом на подоконнике и молчал, и я был ему за это благодарен.
Под утро он всё-таки заговорил.
Реннел, я обязан сказать одну вещь, и она всё портит.
— Говори, уж чего там.
Тот, кто сообщил Хольту в Кальцах о погасшем камне, знал об этом через двое суток, за двести вёрст.
— Я это уже заметил.
В шестьдесят девятом, — уточнил Ксаверий Аргентум Третий. — Ни телеграфа, ни почты быстрее конной. Двести вёрст — это трое суток галопом с заводными.
Я поднял голову.
— То есть он знал раньше, чем это случилось.
Или он был здесь, когда это случилось, — отозвался дракон. — И поехал в Кальцы сообщать, потому что знал, куда ехать и кого там ждать.
* * *
Мавра в ту ночь не легла вовсе.
Я это узнал утром, когда спустился: она сидела за столом, в шали поверх ночного, и перед ней стояла нетронутая кружка.
