Страница 4 из 31
Не в дверь — в кухонное окно, снаружи, в то самое, где всю осень стояла лампа.
Мавра открыла раньше меня.
На крыльце стоял человек, которого я никогда не видел, и он был на голову ниже меня, в халате не нашего кроя, обмороженный до синевы, и держался за косяк, потому что стоять не мог.
Он выговорил три слова.
Я не понял ни одного.
Но Кеша, спрыгнувший с печи, перевёл раньше, чем человек договорил.
Он говорит: «Кайрак послал», — перевёл дракон. — И он пришёл сюда пешком через тропу. Один. Без пошлины.
Глава 2
Человека звали Тегиш, и он умирал у нас в кухне четверо суток.
Не от мора — от дороги. Обморожение третьей степени на обеих кистях, две трети правой стопы, истощение, и всё это на человеке, который прошёл четыре дня по зимней степи и потом ещё сутки по нашей стороне, потому что вышел из тропы ночью и заблудился в собственном парке Реннелов.
Илария приехала на второй час после того, как я послал за ней Пима.
Она сняла с него всё, посмотрела и очень ровно объявила:
— Пальцы на правой я снимаю сегодня. На левой посмотрим до утра. Стопу — не знаю.
— Он у нас выживет?
— Не знаю, — отозвалась Илария, раскладывая инструменты. — Тобиас, мне нужен кипяток, чистое полотно и человек, который будет держать. Не вы.
— А почему держать буду не я?
— Потому что вы будете держать и одновременно слушать его через дракона, — пояснила она. — И на третьей минуте выберете слушать.
Держал Гуш.
* * *
Про эту ночь я напишу подробнее, чем хотел, потому что она объясняет всё, что было потом.
Резали на кухонном столе — на том самом, который год назад Мавра отказалась дать под кисейницу и который теперь отдала без единого слова.
Она сама его выскоблила и трижды ошпарила, пока Илария раскладывала инструмент.
— Мавра, тебе не надо тут быть.
— Надо, — не приняла она. — Кипяток кто носить будет?
— Пим и принесёт кипяток.
— Пимке пятнадцать, — отрезала Мавра. — Он до утра простоит и не свалится, а потом три ночи спать не будет.
Она носила кипяток восемь раз за ночь и ни разу не посмотрела на стол.
* * *
Илария работала два часа сорок минут.
Правая кисть — четыре пальца. Она снимала их по одному, и после каждого просила Гуша переложить руку, и Гуш перекладывал так осторожно, что я всякий раз забывал, что он может переломить оглоблю.
Стопу она в ту ночь не тронула.
— Илария, вы говорили — стопу.
— Я говорила «не знаю», — уточнила она, не поднимая головы. — Тобиас, у него пульс сто двадцать. Если я сейчас возьмусь за стопу, он у меня умрёт на столе от того, что я слишком много захотела за один раз.
— А если она пойдёт дальше?
— Тогда я возьмусь за неё через три дня, — отозвалась Илария. — И у него будет три дня, чтобы набраться сил, а у меня — чтобы посмотреть, как идёт граница.
Она посмотрела на меня поверх повязки.
— Тобиас, это не осторожность. Это расчёт. Мёртвое никуда не денется, а живое можно потерять.
Стопу она сняла на пятый день. Треть, как и говорила.
* * *
Про то, как Тегиш это перенёс, я скажу коротко, потому что подробно не смогу.
Он не кричал.
Он молчал два часа сорок минут, и когда Илария закончила и отошла, он что-то произнёс, и Кеша, стоявший всё это время на подоконнике, перевёл, не дожидаясь просьбы.
Он благодарит, — доложил дракон. — И спрашивает, будет ли он мочь держать повод.
— Ксаверий, скажи: будет.
Ты уверен?
— Скажи, что будет, — повторил я. — Ксаверий, у него на левой все пальцы. Повод держат левой.
Дракон перевёл.
Тегиш закрыл глаза, и я подумал, что он потерял сознание, а Илария посмотрела и сказала, что он просто заснул.
* * *
Мавра в ту ночь легла в четыре и встала в шесть.
Я застал её на кухне, за отскабливанием стола, и стол был уже чистый.
— Мавра, иди спать.
— Мне тесто ставить.
— Мавра, ты вторые сутки на ногах.
— Мальчик мой, — не приняла она, не оборачиваясь. — Я этот стол сорок восемь лет знаю. Я на нём тесто мешу. Если я его сейчас не отскоблю до дерева, я на нём больше месить не смогу, и придётся новый покупать.
Она домыла и добавила:
— А новый стоит два золотых.
* * *
Тегиш пришёл в себя на вторые сутки и первым делом попытался встать.
Мавра усадила его обратно одним движением — тем самым, каким сажала Пима после обморока, после чего накрыла одеялом до подбородка.
— Лежи, — распорядилась она.
Он посмотрел на неё.
Потом что-то произнёс, коротко, и Кеша с печи перевёл, не дожидаясь просьбы.
Он спрашивает, сколько должен за постой.
— Ксаверий, скажи, что нисколько.
Реннел, я тебя предупреждал про это слово.
— Тогда скажи, что за постой платит Кайрак, — исправился я. — И что счёт будет предъявлен весной.
Дракон перевёл.
Тегиш выслушал, кивнул и закрыл глаза, и по тому, как разгладилось у него лицо, я понял, что впервые за пять суток он позволил себе немного отдохнуть.
* * *
Говорить он смог только на четвёртый день.
Я сел у лежанки, Кеша устроился на табурете рядом — с полу ему было плохо видно лица, и мы просидели три часа.
Складывалось скверно.
Первое. Мор начался у скота в конце сентября. Верблюды. У Кайрака их сорок с чем-то на всё кочевье, и это не мясо и не молоко, а тягло: соль от разливов до перевала возят только они.
Второе. К ноябрю пало девятнадцать. К декабрю — двадцать шесть.
Третье. В ноябре слегли первые люди.
— Ксаверий, спроси, как это выглядит у людей.
Кеша спросил. Тегиш ответил длинно, и дракон переводил кусками, останавливаясь и переспрашивая.
Жар, — перевёл он. — Слабость. Через несколько дней проходит. Потом возвращается. Потом снова проходит.
— Кто-нибудь умер?
Трое стариков.
Я записывал.
— Спроси, сколько дней от жара до жара.
Тегиш подумал очень долго и показал на пальцах.
Он говорит, у всех по-разному,— перевёл Кеша. —От пяти до девяти.
Я отложил перо.
* * *
— Илария, послушайте меня.
Она сидела в углу и слушала всё это, не вмешиваясь.
— Слушаю вас внимательно.
— Волнообразная лихорадка с интервалом от пяти до девяти суток, — доложил я. — Началось у скота, через полтора месяца перешло на людей. У людей течёт легче.
Илария выпрямилась.
— От скота к человеку, — уточнила она.
— От скота к человеку.
— Тобиас, я знаю такое у нас, — заговорила она медленно. — У коров бывает. Мы это зовём молочной трясцой. Она даёт выкидыш у стельных и волновой жар у доярок.
— И как оно лечится?
— Никак, — отозвалась Илария. — Она проходит сама у половины, и не проходит у половины.
— А как останавливается?
Она посмотрела на меня.
— Забоем, — выговорила она. — Тобиас, у нас это останавливают только забоем всего стада и выжиганием стойла.
