Тайниковский "Стеклянная степь"

— Я не говорил про ошибку.

— Ты говорил именно про неё, — не согласился я. — И это правильно, что ты сказал сейчас, а не когда я вернусь ни с чем.

* * *

Провизию считали трижды, и последний счёт сделала Мавра, и он оказался единственным верным.

Мой был на сорок суток на четверых, из расчёта по два фунта в день на человека.

— Мальчик мой, ты дурак.

— Обоснуй, в чём я дурак.

— Ты считал на четверых, — уточнила она, водя пальцем по моему листу. — А идёте вы вчетвером туда. А обратно вас сколько пойдёт?

Я посмотрел на список.

— Обратно те же четверо.

— А если пятеро? — не приняла Мавра. — А если Тегиш оправится и пойдёт с вами? А если оттуда кого приведёте?

— Мавра, кого мы оттуда приведём?

— Не знаю кого, — отрезала она. — Ты в прошлый раз птицу привёл, я тоже не знала. Считай на шестерых.

Я пересчитал на шестерых.

И оказалось, что сделал это не зря.

***

Отчёт вышел четырёх страницах, и Крич бы им гордился второй раз.

Первое. Держатель уведомляет о частичном остывании коронного перехода номер двенадцать дробь восемь. Суточные записи с третьего декабря прилагаются, всего девятнадцать листов.

Второе. Держателем установлена причина: прекращение проходов вследствие эпизоотии на сопредельной стороне. Показания подданного сопредельной стороны, снятые через переводчика, прилагаются.

Третье. Держатель уведомляет о намерении совершить проход на сопредельную сторону сроком до сорока суток с целью устранения причины.

Четвёртое. В случае отказа держатель просит указать, каким иным способом надлежит устранить причину остывания коронного объекта, за содержание которого держатель несёт ответственность по уставу.

Вот четвёртый пункт я переписывал одиннадцать раз.

Потому что он был ловушкой, и её надо было поставить так, чтобы она не выглядела таковой.

* * *

Он тебе не ответит,— заметил Кеша, когда я дочитал вслух.

— Ответит, никуда не денется.

Реннел, он начальник отдела. Он молчит профессионально.

— Он не сможет промолчать, — не согласился я. — Ксаверий, посмотри на четвёртый пункт ещё раз. Я не спрашиваю разрешения. Я спрашиваю, как мне исполнить свою обязанность, если он мне запрещает единственный известный способ.

И?

— И если он промолчит, — ответил я. — То через полгода, когда камень остынет, отвечать буду не я, а он, ибо со своей стороны я сделал все что мог, но письменное уведомление мной получено не было. Как впрочем и указаний, что мне надлежит делать дальше.

Дракон какое-то время молчал.

Реннел,— выговорил он наконец. — Год назад ты не мог посчитать свечные огарки.

— Год назад у меня не было такого управляющего.

Не подлизывайся, — потребовал Ксаверий Аргентум Третий. — Отправляй, — произнес дракон и я увидел на его чешуйчатой морде довольную улыбку.

Лезть, как оказалось, хорошо справлялась и с драконами.

* * *

Ответ пришёл через одиннадцать дней, и я до сих пор считаю его самым коротким документом, который держал в руках.

«Проход на сопредельную сторону сроком до сорока суток разрешён.

Держателю надлежит вести реестр по установленной форме.

Э. Веккель».

Ни отказа. Ни условий. Ни единого лишнего слова.

Я перечитал трижды и понёс Кеше.

Плохо,— определил он.

— Он же разрешил, — не понял я дракона.

Он разрешил слишком быстро,— уточнил дракон. — Реннел, ты составил бумагу, которая ставит его в неудобное положение, и он должен был выкручиваться недели три. Он ответил на одиннадцатый день одной строкой.

— И что это значит?

Одно из двух, — отозвался Ксаверий Аргентум Третий. — Либо он не понял, что ты ему подложил. Либо он этого и ждал.

* * *

Собирались одиннадцать дней.

Список писала Мавра, и на этот раз я в него не лез вовсе, потому что научился полностью ей доверять в этих вопросах.

Провизия на сорок суток на шестерых. Сухари, крупа, солонина, жир, соль — два фунта, потому что у них соль есть, а вот сахару нет. И Мавра положила его отдельно, «для больных, а не для тебя».

Аптека Иларии. Два сундучка вместо одного. Она перебирала их четыре дня и на третий сказала фразу, которую я записал: «Я собираю то, что понадобится, и то, что не понадобится. Второго вдвое больше, и это правильно».

Инструмент. Скальпели, зажимы, пилы — да, пилы, потому что если стопу Тегиша пришлось снимать здесь, то там будет то же самое и не раз.

Меховой мешок. Сшила Мавра, по своей выкройке, изнутри овчина, снаружи кожа, с прорезью для морды и с ремнями через плечо.

Кеша осматривал его двадцать минут.

Приемлемо,— вынес он вердикт.

— Мавра три дня шила.

Я сказал «приемлемо»,— не уступил дракон. — Реннел, я сто восемьдесят пять лет прожил, ни разу не будучи носимым. Дай мне сохранить хотя бы тон.

* * *

Кеша в те дни занимался вещью, о которой я узнал случайно, и узнал уже перед самым выходом.

Он учил словарь.

Тот самый, которым прадед подпирал дверь: кайракско-вирланский, составленный неизвестно кем и неизвестно когда, на восемьдесят страниц, с чернилами, выцветшими до бурого.

Я застал его за этим ночью: дракон лежал на столе в кабинете, придерживая лапой страницу, и смотрел в неё, не двигаясь.

— Ксаверий, ты же знаешь их язык.

Я знаю их язык двадцатилетней давности,— не согласился он, не поднимая головы. — Реннел, я последний раз говорил на нём в семьдесят девятом. Языки меняются.

— За двадцать лет?

За двадцать лет — не сильно, — уточнил Кеша. — Но я иду туда переводчиком, и если я ошибусь в одном слове при разговоре о море, ты потом будешь лечить не то и не тем.

Он перевернул страницу когтем.

И, Реннел, есть вторая причина, и она хуже.

— И какая же вторая?

Этот словарь составлял человек, который был там, — отозвался Ксаверий Аргентум Третий. — Смотри, как он устроен: сперва еда, потом скот, потом болезни, потом счёт и мера. Так составляют не учёные. Так составляет тот, кто там жил и торговал.

— И что это значит?

Что до нас туда ходили не только за солью, — уточнил дракон. —И что я двести лет держал этот словарь за подпорку.

* * *

Шли вчетвером: я, Гуш, Илария и Кеша в мешке.

Пим остался, и в этот раз без скандала.

Он пришёл ко мне накануне вечером с журналом и с очень взрослым лицом.

— Господин Тобиас, я всё понял.

— И что же ты понял?

— Что если уйдут все, кто разбирается в делах урочища, то не останется никого, кто бы мог за ним приглядывать, — доложил он. — Я даже это записал.

Я взял у него журнал и прочёл запись.

Она была на две строки и заканчивалась подписью: «Наблюдатель Пим».

— Пим, слушай распоряжение.

— Слушаю, господин Тобиас.

— Ты за сорок суток остаёшься за старшего по зверю, — произнес я. — Бернат за старшего по хозяйству, Мавра за старшего надо всеми, включая Берната. Ты понял разницу?

— Понял. Я по зверю.

— И если что-то пойдёт не так, — договорил я. — Ты пишешь Кричу. Не Мареку. Кричу.

— А почему именно Кричу?

— Потому что он единственный, кто ответит на письмо от четырнадцатилетнего.

* * *

Тегиша оставили.

Это было отдельным разговором, и он вышел тяжелее, чем я думал.

Он к тому времени встал — на костыле, который выстругал Бернат, и в первый же день попытался колоть дрова одной рукой. Мавра отобрала топор молча, а потом объяснила ему через дракона, и объяснение заняло минут пять.

— Ксаверий, спроси, чего он хочет.

Он хочет идти с вами.

— Ксаверий, он же не дойдёт.

Я ему это сказал. Он ответил, что дошёл сюда.

Я посмотрел на Тегиша.

Он стоял, опершись на костыль, и лицо у него было не упрямое, а виноватое, и вот это оказалось хуже упрямства.

— Ксаверий, спроси, что он скажет своим, если вернётся без нас.