Тайниковский "Стеклянная степь"

Жар, — перевёл он. — Слабость. Через несколько дней проходит. Потом возвращается. Потом снова проходит.

— Кто-нибудь умер?

Трое стариков.

Я записывал.

— Спроси, сколько дней от жара до жара.

Тегиш подумал очень долго и показал на пальцах.

Он говорит, у всех по-разному,— перевёл Кеша. —От пяти до девяти.

Я отложил перо.

* * *

— Илария, послушайте меня.

Она сидела в углу и слушала всё это, не вмешиваясь.

— Слушаю вас внимательно.

— Волнообразная лихорадка с интервалом от пяти до девяти суток, — доложил я. — Началось у скота, через полтора месяца перешло на людей. У людей течёт легче.

Илария выпрямилась.

— От скота к человеку, — уточнила она.

— От скота к человеку.

— Тобиас, я знаю такое у нас, — заговорила она медленно. — У коров бывает. Мы это зовём молочной трясцой. Она даёт выкидыш у стельных и волновой жар у доярок.

— И как оно лечится?

— Никак, — отозвалась Илария. — Она проходит сама у половины, и не проходит у половины.

— А как останавливается?

Она посмотрела на меня.

— Забоем, — выговорила она. — Тобиас, у нас это останавливают только забоем всего стада и выжиганием стойла.

* * *

Я сидел с этой фразой минут пять.

— У них сорок верблюдов, — заговорил я наконец. — Пало двадцать шесть. Осталось четырнадцать.

— И если это она, — договорила Илария. — Четырнадцать надо резать. Всех. Иначе через год не останется ни верблюдов, ни половины кочевья.

— Они не порежут.

— Я знаю, что не порежут, — согласилась она. — Я двенадцать лет уговариваю мужиков в Овеське зарезать одну корову из десяти, и это удаётся мне раз из трёх. А тут четырнадцать из четырнадцати, и это всё их тягло.

Кеша с табурета повернул башку.

Реннел, есть вопрос поважнее, — заметил он.

— Какой вопрос поважнее?

Как эта дрянь попала к ним, если сорок лет её у них не было?

* * *

Я задал этот вопрос Тегишу через Кешу и получил ответ, от которого у меня похолодело.

Он говорит, что в августе к ним пришли с другой стороны,— перевёл дракон. — Не через наш камень. Через второй перевал, тот, которым они ходили двадцать лет, пока наша тропа была закрыта.

— И кто именно к ним пришёл?

Торговцы. Не их народа. Пригнали скот на обмен.

— Какой скот они пригнали?

Коров, — перевёл Кеша. — Восемь коров.

Я закрыл глаза.

— Ксаверий, спроси: коровы были здоровые?

Дракон спросил.

Он говорит, коровы были прекрасные, — отозвался Кеша. — Он говорит, две были стельные, и это считалось особенно удачной сделкой.

* * *

Вечером я собрал всех и выложил на стол лист.

На листе было четыре строки.

«Август — восемь коров, две стельные, привезены торговцами не их народа через второй перевал».

«Конец сентября — верблюды начали болеть».

«Ноябрь — жар у людей. Первое сокращение ходок».

«Декабрь — ходок нет. Камень остывает».

— Кто-то завёз им заразу, — выговорил Бернат, дочитав.

— Возможно, — не согласился я. — А возможно, коровы были больные и никто этого не знал. Такое бывает чаще, чем злой умысел.

— Барон, а вы сами-то в это верите?

Я подумал.

— Нет, — признал я.

* * *

Илария взяла лист и перечитала.

— Тобиас, тут есть третья строка, которой вы не написали, — заметила она.

— Какая же третья строка?

— Кому выгодно, чтобы ваша тропа остыла.

В кухне стало тихо.

— Илария, это очень длинный прыжок, — возразил я.

— Длинный, — согласилась она. — Я его делаю не потому, что мне так думается, а потому, что больше некому. Вы не сделаете: вы весь год говорите, что не бывает злодеев. Мавра не сделает — она о людях и так плохого мнения и потому не удивляется. Так что делаю я.

Мавра у печи хмыкнула.

— А ведь верно говорит, — одобрила она, после чего продолжила заниматься тем, чем занималась.

* * *

Гуш пришёл ко мне на другой день после того разговора, с утра, и встал в дверях кабинета.

За год он заходил в кабинет дважды, оба раза по делу, и оба раза дело было плохое.

— Господин, я скажу одну вещь.

— Говори, что там у тебя.

— Я на каменоломне видел мор, — доложил Гуш. — Не такой. Другой. Но видел.

Я отложил перо.

— Садись и рассказывай по порядку.

Он не сел. Он вообще никогда не садился в кабинете, и я перестал предлагать.

— Двенадцать лет назад, — начал Гуш. — У нас на каменоломне держали волов. Двадцать шесть штук. Пали за зиму все.

— От чего они пали?

— Не знаю от чего. Знаю, что было.

Он помолчал, подбирая.

— Первые пали в ноябре. Хозяин сказал: корм плохой. Купили другой корм. В декабре пали ещё девять. Хозяин сказал: холод. Поставили жаровни.

— А что было в январе?

— В январе пали остальные, — отозвался Гуш. — И тогда приехал человек из города и велел жечь стойло. Всё. С полами.

— И что же, сожгли его?

— Сожгли до самой земли.

— И что было дальше?

— И на следующую зиму купили новых волов, и они не пали, — договорил Гуш.

* * *

Я сидел и смотрел на него.

— Гуш, а почему ты мне это рассказываешь?

— Потому что хозяин полгода искал причину, — отозвался он. — Корм. Холод. Вода. Сглаз. Даже звал бабку. Он всё искал, отчего они мрут.

— А человек из города?

— А человек из города не искал, — уточнил Гуш. — Он посмотрел и велел жечь.

Он переступил с ноги на ногу.

— Господин, я к тому, что вы туда поедете и будете искать отчего. Вы так делаете. Вы у пеплогрива корыто нашли.

— И там найду, не впервой.

— А если не найдёте?

Вот на этом вопросе я и застрял.

Потому что за год в Урочище я привык, что причину можно найти. Корыто переставили. Крыло болит. Подшёрсток выгорел на свету. Всё, что шло не так, делалось не так по понятной причине, и она всегда обнаруживалась, если смотреть достаточно долго.

А тут причина, скорее всего, известна с самого начала: восемь коров, две стельные, август.

И знание причины не даёт ровным счётом ничего.

— Гуш, ты прав, — признал я. — Я поеду искать, и это будет ошибка.