Тайниковский "Стеклянная степь"

Дракон спросил.

Тегиш ответил коротко и опустил голову.

Он говорит, что его не спросят, — перевёл Кеша. — Он говорит, что человека, который ушёл за помощью и вернулся ни с чем, у них не спрашивают ни о чём.

Я подумал.

— Тогда так, — распорядился я. — Скажи ему, что он не вернётся ни с чем. Он вернётся весной, вместе с нами, и приведёт нас обратно. И скажи, что до весны он у меня на службе, за жалованье, как все.

Кеша перевёл.

Тегиш поднял голову и что-то спросил.

Он спрашивает, какая работа.

— Учить нас говорить, — отозвался я. — Меня, Иларию и Пима. Каждый день, по два часа. Ксаверий не всегда будет рядом.

Дракон помолчал.

Реннел,— заметил он. — Это, между прочим, разумно и без всякой доброты.

— Одно другому не мешает.

Это,— определил Ксаверий Аргентум Третий. — Фраза твоей домоправительницы, и ты произнёс её с интонацией Мавры. Я начинаю беспокоиться.

* * *

Мавра провожала нас на прогалине.

Она стояла в шали поверх тулупа, в снегу, и держала в руках узелок, который сунула мне в последний момент.

— Мавра, у меня провизия.

— Это соль, — распорядилась она. — Не спорь.

— У них там соль. Это их соль.

— А это моя, — отрезала Мавра. — Пусть будет.

Я взял.

— И вот что, мальчик мой, — она подтянула меня за отворот тулупа, как год назад. — Ты в прошлый раз сказал «постараюсь».

— Так и сказал, помню.

— Скажи мне это ещё раз.

— Постараюсь, — выговорил я.

— Вот, — одобрила Мавра и выпустила отворот. — Иди.

* * *

За два дня до выхода Тегиш дал нам первый урок.

Он усадил меня, Иларию и Пима на лавку в кухне, взял со стола солонку и произнёс слово.

Потом посмотрел на нас и стал ждать.

— Ксаверий, что он сказал?

Ничего он не сказал,— отозвался Кеша с печи. —Он назвал соль. И он ждёт, чтобы вы повторили.

— Так пусть объяснит.

Он не может объяснить, Реннел. Он не знает вашего языка. В этом, если ты не заметил, вся суть затруднения.

Мы повторили.

Тегиш поморщился и произнёс слово ещё раз, медленнее.

Пим повторил третьим и попал.

Тегиш поставил солонку перед ним, кивнул и взял со стола нож.

К концу первого часа мы знали одиннадцать слов, и десять из них были названиями предметов на кухонном столе. Одиннадцатое Тегиш показал сам, без предмета: приложил ладонь к груди и сказал коротко.

Это «нет»,— перевёл Кеша. —И запомните его лучше остальных, потому что оно вам понадобится чаще всего.

— Почему чаще всего?

Потому что вы едете к людям, которые будут вам всё предлагать,— отозвался дракон. — И половину предложенного вам придётся отклонять, а «нет» без слова у них означает согласие.

Илария записала это в свою книжечку и подчеркнула дважды.

* * *

Восьмой камень был холодный.

Не мёртвый — от него шло чуть-чуть, как от остывающей печи к утру. Рябь над ним стояла, но тонкая, и сквозь неё просвечивал снег с той стороны.

Гуш прошёл первым, потому что нёс больше всех.

Илария второй.

Я перехватил мешок с Кешей поудобнее и остановился перед рябью.

— Ксаверий, один вопрос напоследок.

Что.

— Если она закроется, пока мы там.

То мы там останемся, — отозвался он. — Реннел, мы это обсуждали в октябре прошлого года, и ты тогда тоже спросил на пороге. Иди.

Я шагнул.

И по ту сторону меня встретил ветер, какого я не чувствовал ни разу в жизни — ни в этом теле, ни в прежнем.

Глава 3

Первое, что я понял на той стороне, — Кеша всё это время переводил приблизительно.

Он говорил «верблюды». Я представлял верблюдов.

Нас встречали двое верховых, и то, на чём они сидели, верблюдами не было ни в одном отношении, кроме общего силуэта: горб, длинная шея, высокие ноги.

Дальше начинались различия.

Шерсть не бурая, а грязно-белая, и не шерсть вовсе. Это было что-то среднее между шерстью и пером, слоистое, прилегающее к телу словно черепица. Голова маленькая, узкая, с длинными подвижными ноздрями, которые зверь закрывал и открывал по своей воле. Копыт не было и вовсе. Широкая мягкая подошва в две ладони, с ороговевшим краем.

Я стоял на морозе с мешком за плечами и разглядывал эту подошву, пока Илария не тронула меня за рукав.

— Тобиас, нас ждут.

— Сейчас подойду, минуту.

— Тобиас, они ждут на ветру.

— Илария, у него подошва как у верблюда, а нога как у птицы, — отозвался я, не двигаясь. — И он не мерзнёт при таком ветре. Дайте мне минуту, - добавил я и моя собеседница насупилась.

Но время дала.

* * *

Ты собираешься так стоять четыре дня? — осведомился Кеша из мешка.

— Ксаверий, ты сказал «верблюды».

Я сказал «то, что возит грузы и жуёт и имеет горб». В вашем языке это верблюд.

— В моём языке это четыре разных отряда, — не согласился я, наконец разгибаясь. — Ксаверий, а что ты ещё переводил приблизительно?

Дракон помолчал.

Всё, — признал он.

* * *

Про степь надо сказать отдельно, иначе непонятно, почему я про неё думаю до сих пор.

Она была белой.

Не снежная — снега там было мало, ветер его сдувает в лощины. Белая сама по себе: под ногами лежала соляная корка в палец толщиной, и она шла до горизонта во все стороны, и на ней ничего не расло.

Корка ломалась под подошвой с сухим стеклянным звуком. Идёшь — и за тобой остаётся дорожка битого стекла, пока ветер не заровняет.

Солнце там тоже было, но низкое и тусклое, будто смотришь на него через мутную призму. Зато корка отражала лучи, и к третьему часу пути у меня заслезились глаза, а к пятому Илария выдала всем полосы холста с прорезями, потому что у неё в аптеке нашлось всё, включая то, чего быть не должно.

— Илария, откуда вы знали?

— Я не знала, — отозвалась она, завязывая мне повязку на затылке. — Я читала про снежную слепоту у горцев. Подумала: если у них соль до горизонта, будет то же самое.

— Вы читали про горцев? - слегка удивился я.

— Я читаю всё, что попадается, — уточнила Илария. — Тобиас, у меня отец разорившийся барон. У нас в доме нет ничего, кроме книг, потому что книги никто не покупает.

* * *

Ветер там не дул. Он шёл.

Ровно, без порывов, в одну сторону, и не прекращается никогда. К концу первого дня я поймал себя на том, что стою чуть наклонившись вперед. Тело за девять часов приняло его как норму.

Гуш шёл впереди и молчал.

Он вообще всю дорогу молчал больше обычного, и я решил, что дело в холоде, а на второй вечер выяснилось, что нет.

— Господин, я одну вещь заметил.

— Что ты заметил?

— Тут звери есть, — доложил Гуш.

Я обвёл взглядом белую равнину.

— Где ты их видишь?

— Они под коркой, — отозвался он и постучал подошвой. — Ложитесь и слушайте.

Я лёг.

Прямо на соль, ухом, как ложился у нор копунов, — и через палец соляной корки услышал: скребёт.

Не в одном месте. Везде.