Страница 8 из 31
Я знал, что могу настоять. Я держатель перехода, у меня разрешение службы, я здесь по их же просьбе, и если я пойду к этой туше, Ойраг меня не остановит физически.
И я знал, чем это кончится: он не остановит, а через четыре дня в кочевье все будут знать, что чужой лекарь полез туда, куда у них не лезут.
— Илария, рассудите нас.
— Слушаю вас внимательно.
— Что важнее: посмотреть эту тушу или чтобы нас пустили к живым?
Она подумала недолго.
— К живым, — отозвалась она. — Тобиас, эта туша тут три недели на морозе. Она вам скажет вдвое меньше, чем один больной верблюд, к которому вас подпустят добровольно.
— Согласен, идём дальше.
Я записал место, направление и приметы — три камня в ряд, редкость в этой степи, — и пошёл дальше.
А через сорок шагов остановился ещё раз.
* * *
— Ксаверий. Спроси у него одну вещь, и спроси мягко.
Спрашиваю.
— Спроси, кто хоронит павший скот.
Дракон спросил.
Ойраг ответил длинно, и по мере перевода у меня менялось лицо.
Никто не хоронит, — перевёл Кеша. — Павшего оставляют, где пал. Его берёт степь.
— Кто именно берёт?
Черви,— отозвался дракон. — Те самые. За месяц от туши остаётся костяк, и это считается правильным устройством мира.
Я стоял на соляной корке и слушал, как под ней везде, во все стороны до горизонта, что-то скребёт.
— Илария, вы это слышите?
— Слышу, — отозвалась она.
— Двадцать шесть туш за три месяца, — выговорил я. — И всё, что от них осталось, ушло под корку.
* * *
Ночевали в лощине, где ветер шёл поверху.
Ойраг и Мерт поставили шатёр за четверть часа — низкий, тёмный, войлочный, с дырой наверху и очагом посередине. В нём жгли сухие лепёшки, о происхождении которых я решил не спрашивать, потому что и так знал.
Внутри было тепло и почти нечем дышать.
Гуш заснул через минуту. Ойраг и Мерт сидели у входа и негромко переговаривались. Кеша устроился между мной и очагом, потому что теплее места не было, и то, что дракон греется у огня, оказалось для меня неожиданно трогательным.
Илария не спала.
— Тобиас, вы не спите?
— Не сплю, а вам чего не спится?
— Не могу уснуть, — подтвердила она, глядя в дыру наверху. — Я всё думаю про то, что вы утром сказали Ойрагу.
— Это вы про ту тушу?
— Про то, что важнее живые, — уточнила Илария. — Тобиас, я вам ответила слишком быстро.
— Вы ответили правильно.
— Я ответила удобно, — не согласилась она. — Это разное.
Я приподнялся на локте.
— Поясните, я не понял разницы.
— Я двенадцать лет лечу скот у людей, которые верят в сглаз, — заговорила Илария. — И я двенадцать лет выбираю не спорить: не спорю про домового в хлеву, не спорю про наговор на молоко, не спорю про то, что телёнка нельзя показывать чужому в первый день. Я делаю своё дело и молчу.
— И правильно делаете.
— Может, и правильно, — согласилась она. — А может, я за двенадцать лет ни разу не проверила, что было бы, если бы я один раз поспорила.
Она повернула голову.
— Сегодня я вам посоветовала не спорить. И это был совет из привычки, а не из расчёта.
* * *
Я лежал и смотрел в дыру наверху, где шёл дым и не было видно ни одной звезды, потому что над степью висела мгла.
— Илария, можно я спрошу не по делу?
— Спрашивайте, чего уж теперь.
— Зачем вы поехали со мной?
Она молчала долго.
— По трём причинам, — отозвалась она наконец. — Первая: вы бы поехали один и без меня угробили бы себя на третий день, потому что у вас нет ни одного правила, которое вы соблюдаете сами для себя.
Это я конечно и так знал, но услышать подтверждение от другого человека, оказалось более неприятно, чем я думал.
— Это верно, - пришлось согласиться мне.
— Вторая: у меня договор, восьмая доля, и если ваша тропа остынет, я потеряю свою часть денег, — продолжила Илария. — Это я тоже могу произнести вслух без стыда.
— А что за третья причина?
— А третью я вам не скажу, — отрезала она.
— Илария, вы начали, договаривайте.
— Не скажу, потому что я её сама пока не сформулировала, — уточнила она. — А когда сформулирую, скажу первому вам. Спите, Тобиас, завтра ветер сменится.
Ветер назавтра и правда сменился.
И я до сих пор не знал, откуда она это взяла.
* * *
Четвёртый день был хуже всех, потому что ветер сменил направление.
Он стал бить в лицо, и корка перестала ломаться под подошвой. За ночь наросло, и мы прошли двенадцать вёрст вместо двадцати.
К ночи Гуш взял у Иларии второй сундук, а у меня мешок с Кешей, и понёс всё сам.
— Гуш, я справляюсь.
— Вы справляетесь, — согласился он, не отдавая. — Только медленно.
Реннел, не спорь,— распорядился Кеша из мешка. —У него плечи, у тебя гордость. Плечи полезнее.
* * *
На седьмой день мы прошли перевал.
Это не был перевал в горном смысле: ни скал, ни ущелья. Просто равнина поднималась, поднималась и на протяжении версты шла в гору так, что дышать становилось тяжело, а потом так же полого опускалась.
Наверху лежал камень.
Не портальный — обычный, гранитный валун в рост человека, и на нём были высечены знаки. Много, в несколько слоёв, поверх друг друга.
Ойраг, поравнявшись с камнем, тронул его ладонью, не останавливаясь.
Мерт тоже.
— Ксаверий, что это?
Счёт,— отозвался дракон. — Реннел, каждый, кто проходит перевал первый раз в жизни, ставит зарубку. Не имя, не дату — просто черту.
— А зачем её ставят?
Незачем, — уточнил Кеша. — Просто так делают четыреста лет.
Я слез с телеги и подошёл.
Знаки шли снизу вверх, и внизу они были стёртые до неразличимости, а вверху свежие, и я стоял и смотрел на четыреста лет чужих зарубок, и на меня оттуда никто не смотрел в ответ.
— Ксаверий, а мне можно?
Тебе не запрещено,— отозвался дракон. —Реннел, у них нет правила, что чужому нельзя. У них есть правило, что ставят раз в жизни.
Я не поставил.
Не из скромности. Я просто подумал, что не знаю, что это будет означать, а ставить знак, значения которого не знаешь, плохая привычка для человека, который ведёт четыре журнала.
Илария поставила.
Она подошла, посмотрела и провела ножом черту в четверть ладони, сбоку, где было пусто, и вернулась к телеге, ничего не объяснив.
Ойраг, увидев это, сказал два слова.
Он говорит: теперь она ходила, — перевёл Кеша.
* * *
Кочевье Кайрака стояло в котловине, и я до сих пор не понимаю, как они её нашли: с равнины её не было видно, пока не подойдёшь на полверсты.
Внизу было тише. Ветер шёл поверху, и в котловине висел дым — прямой, столбами, а не рваный, как наверху.
Шатров я насчитал сорок один.
Загонов — четыре, и заняты были два.
И вот тогда, глядя сверху на два пустых загона, я впервые понял по-настоящему, зачем мы шли.
* * *
Кайрак встретил нас у первого шатра.
Он похудел так, что обруч в бороде висел свободно, и с ним было ещё трое, и все трое стояли позади.
Он произнёс длинную фразу.
Он говорит, что дом Кайрака открыт, — перевёл дракон. — И что ты пришёл в дурной год и он этого не забудет.
— Ксаверий, что мне ответить?
Ответь коротко и не благодари. Благодарность здесь означает, что ты считаешь себя обязанным, а обязанным сейчас считает себя он.
