Страница 9 из 31
Я подумал.
— Скажи, что я пришёл работать и хочу начать сегодня.
Кеша перевёл.
Кайрак выслушал и впервые за всё знакомство улыбнулся — коротко, одними кончиками сухих губ.
Он говорит, что ты говоришь как их человек, — отозвался Кеша. — Реннел, это высокая похвала, и она означает, что тебя сегодня же поведут работать и не дадут отдохнуть.
* * *
Про то, как устроено кочевье, надо сказать отдельно, потому что я полгода потом переделывал у себя то, что подсмотрел там.
Шатры стоят не кругом и не рядами, а гроздьями по четыре-пять, и в каждой грозди — родня. Между гроздьями проходы шириной в телегу. Пусто в середине котловины и плотно по краям. Это было ровно наоборот тому, как ставят деревни у нас.
Я спросил почему, и ответ оказался хозяйственным.
Ветер, — перевёл Кеша. — Середина котловины. Там садится дым и стоит сырость, а п о краям выдувает.
Вода идёт из двух скважин, и обе накрыты — не крышкой, а войлочным колпаком на раме, который снимают, когда черпают. Я сперва решил, что от пыли.
Оказалось, от света.
Он говорит, что открытая вода зеленеет, — доложил дракон. — А накрытая стоит чистой.
Я записал это и потом, вернувшись, накрыл нашу поилку в шестом дворе, и она перестала цвести к июлю, чего за двести лет в Урочище никто не догадался сделать.
Отбросы сносят в одну яму, за пределы котловины, вниз по склону, за место забоя. Это меня удивило больше всего: я ожидал, что кочевники бросают где попало, потому что снимаются с места.
Кайрак объяснил через Кешу, что они с этого места не снимаются вовсе.
Они кочуют летом, — уточнил дракон. — А зимуют тут сорок лет подряд. Реннел, это не кочевье. Это зимняя деревня из шатров.
* * *
Отдохнуть не дали.
Через час после прихода я стоял в первом загоне, и передо мной было девять голов.
Девять из четырнадцати. Пятеро оставшихся ушли с ходкой на дальние разливы и должны были вернуться через неделю.
Я обошёл всех девятерых дважды.
Первый раз — молча, ни к кому не приближаясь ближе трёх шагов, просто глядя.
Так меня научили в первый год работы, и это была единственная вещь, которой я научился не из книг: сперва смотри на группу, потом на особь. Больное животное в группе видно по тому, где оно стоит.
Двое стояли в стороне.
Не потому, что их гнали, — я специально смотрел, никто их не гнал. Они сами держались у дальней стенки, и это первый признак того, что зверю плохо: он уходит от своих раньше, чем начинает хромать.
Трое стояли у кормушки и не ели.
Один переступал.
Трое выглядели нормально.
Только после этого я подошёл ближе.
Илария шла следом с записной книжкой и записывала под диктовку.
Первый. Самец, взрослый, состояние удовлетворительное. Аппетит есть. Шерсть-перо тусклая, но целая.
Второй. Самка, взрослая. Худая. Ноздри работают неровно — правая закрывается не до конца.
Третий. Молодой. Дрожь в задних. Стоит, переступая.
Четвёртый и пятый. Здоровые.
Шестой. Самка, стельная. Срок, по словам хозяев, поздний.
Седьмой, восьмой. Худые, вялые, аппетит снижен.
Девятый лежал.
* * *
Я присел над девятым и открылся.
Это было первое "открытие" за долгое время и я к нему готовился. Илария засекла время, как всегда, и встала в трёх шагах.
"Внутри" было плохо.
Жар — я его чувствовал как ровное горячее поле, без очага, разлитое повсюду. Суставы: боль в четырёх, тупая, старая, воспалительная. Слабость, от которой не хочется поднимать голову. И под этим — то самое двойное звучание, только на этот раз оно было не таким, как у беременной копуньи.
Оно было неправильным.
Я сел на землю.
— Тобиас, время идёт.
— Погодите немного.
— Тобиас, две минуты сорок.
— Погодите, Илария, я не понял.
Она замолчала.
Я открылся снова и слушал, наверное, с полминуты.
А потом убрал руки и сказал вслух то, чего никак не ожидал сказать.
— Он стельный, — выговорил я не веря своим собственным же словам.
Илария опустила часы.
— Девятый у нас самец, — напомнила она.
— Я знаю, что самец, — согласился я. — Я именно поэтому и сел.
— Тогда что вы услышали?
— Двойное, — отозвался я. — Как у беременной. Только тише и без формы.
Илария очень медленно села на корточки рядом.
— Тобиас, — заговорила она. — У беременной вы слышите второе живое. А тут?
— А тут второе живое, — подтвердил я. — Но оно не растёт. Оно просто есть.
Мы посмотрели друг на друга.
— Илария, скажите мне как врач, — попросил я. — Что бывает внутри самца, что звучит как второе живое существо?
Она молчала долго.
— Паразит, — выговорила она наконец.
* * *
Кеша всё это время сидел на ограде загона и не вмешивался.
Реннел, — заговорил он, когда мы поднялись. —Прежде чем ты начнёшь строить свои предположения, спроси у них про коров.
— Про каких коров?
Про восемь. Тех, что привели в августе.
Я даже не сразу понял, о чём он.
За пять дней пути и за час работы я успел забыть, зачем сюда шёл.
— Ксаверий, ты прав, — признал я. — Спроси, где коровы.
Дракон спросил Кайрака.
Кайрак ответил и махнул рукой в сторону второго загона, и по этому жесту — небрежному, будто речь о вещи, о которой не думают, я уже понял, что услышу.
Он говорит, коровы там, — перевёл Кеша.
— Все восемь там стоят?
Все восемь.
— И все восемь живые?
Живые,— подтвердил Ксаверий Аргентум Третий. — И, по его словам, за всё это время не заболела ни одна.
* * *
Пока шли ко второму загону, я успел выстроить в голове три объяснения и все три забраковать.
Первое. Коровы больны, но течение у них скрытое. Возможно — но четыре месяца скрытого течения при контакте с больным скотом каждый день? Не бывает.
Второе. Коровы переболели до прихода и остались носителями. Тоже возможно, и это был бы лучший исход: носителя видно по крови, а кровь я умею смотреть даже без микроскопа, потому что научился в питомнике смотреть мазок на глаз и различать три вещи из десяти.
Третье. Коровы вообще ни при чём, а совпадение по времени случайное.
Третье мне не нравилось больше всех, потому что оно означало, что я четыре дня шёл по соляной степи за неправильным ответом.
— Илария, у меня к вам просьба.
— Слушаю вашу просьбу.
— Когда я буду их смотреть, не подсказывайте мне, — попросил я. — Даже если увидите раньше.
— А почему не подсказывать?
— Потому что я хочу сделать сначала свое заключение, а не ваше, — пояснил я. — А потом мы сравним. Если сойдётся — это будет что-то значить.
Илария кивнула и убрала руки за спину — жест, которого я у неё раньше не видел и который, как выяснилось потом, означало мол «мои руки связаны».
* * *
Мы пошли смотреть коров.
Они стояли во втором загоне, восемь голов, обычные бурые коровы, каких у нас в Овеське полсотни, и выглядели они лучше, чем всё живое, что я видел в этой котловине за последний час.
Две — с телятами. Те самые стельные, отелившиеся, судя по возрасту телят, в октябре.
Я обошёл их и открылся на третьей.
Ничего.
Здоровая корова. Слегка недокормленная зимой, с намином на левом боку от лежания на мёрзлом, и никакого жара, никаких суставов, ни единого следа того самого, что я почувствовал в верблюдах, которые вовсе ими не являлись.
Я обошёл всех восемь.
