Тайниковский "Стеклянная степь"

Незачем, — уточнил Кеша. — Просто так делают четыреста лет.

Я слез с телеги и подошёл.

Знаки шли снизу вверх, и внизу они были стёртые до неразличимости, а вверху свежие, и я стоял и смотрел на четыреста лет чужих зарубок, и на меня оттуда никто не смотрел в ответ.

— Ксаверий, а мне можно?

Тебе не запрещено,— отозвался дракон. —Реннел, у них нет правила, что чужому нельзя. У них есть правило, что ставят раз в жизни.

Я не поставил.

Не из скромности. Я просто подумал, что не знаю, что это будет означать, а ставить знак, значения которого не знаешь, плохая привычка для человека, который ведёт четыре журнала.

Илария поставила.

Она подошла, посмотрела и провела ножом черту в четверть ладони, сбоку, где было пусто, и вернулась к телеге, ничего не объяснив.

Ойраг, увидев это, сказал два слова.

Он говорит: теперь она ходила, — перевёл Кеша.

* * *

Кочевье Кайрака стояло в котловине, и я до сих пор не понимаю, как они её нашли: с равнины её не было видно, пока не подойдёшь на полверсты.

Внизу было тише. Ветер шёл поверху, и в котловине висел дым — прямой, столбами, а не рваный, как наверху.

Шатров я насчитал сорок один.

Загонов — четыре, и заняты были два.

И вот тогда, глядя сверху на два пустых загона, я впервые понял по-настоящему, зачем мы шли.

* * *

Кайрак встретил нас у первого шатра.

Он похудел так, что обруч в бороде висел свободно, и с ним было ещё трое, и все трое стояли позади.

Он произнёс длинную фразу.

Он говорит, что дом Кайрака открыт, — перевёл дракон. — И что ты пришёл в дурной год и он этого не забудет.

— Ксаверий, что мне ответить?

Ответь коротко и не благодари. Благодарность здесь означает, что ты считаешь себя обязанным, а обязанным сейчас считает себя он.

Я подумал.

— Скажи, что я пришёл работать и хочу начать сегодня.

Кеша перевёл.

Кайрак выслушал и впервые за всё знакомство улыбнулся — коротко, одними кончиками сухих губ.

Он говорит, что ты говоришь как их человек, — отозвался Кеша. — Реннел, это высокая похвала, и она означает, что тебя сегодня же поведут работать и не дадут отдохнуть.

* * *

Про то, как устроено кочевье, надо сказать отдельно, потому что я полгода потом переделывал у себя то, что подсмотрел там.

Шатры стоят не кругом и не рядами, а гроздьями по четыре-пять, и в каждой грозди — родня. Между гроздьями проходы шириной в телегу. Пусто в середине котловины и плотно по краям. Это было ровно наоборот тому, как ставят деревни у нас.

Я спросил почему, и ответ оказался хозяйственным.

Ветер, — перевёл Кеша. — Середина котловины. Там садится дым и стоит сырость, а п о краям выдувает.

Вода идёт из двух скважин, и обе накрыты — не крышкой, а войлочным колпаком на раме, который снимают, когда черпают. Я сперва решил, что от пыли.

Оказалось, от света.

Он говорит, что открытая вода зеленеет, — доложил дракон. — А накрытая стоит чистой.

Я записал это и потом, вернувшись, накрыл нашу поилку в шестом дворе, и она перестала цвести к июлю, чего за двести лет в Урочище никто не догадался сделать.

Отбросы сносят в одну яму, за пределы котловины, вниз по склону, за место забоя. Это меня удивило больше всего: я ожидал, что кочевники бросают где попало, потому что снимаются с места.

Кайрак объяснил через Кешу, что они с этого места не снимаются вовсе.

Они кочуют летом, — уточнил дракон. — А зимуют тут сорок лет подряд. Реннел, это не кочевье. Это зимняя деревня из шатров.

* * *

Отдохнуть не дали.

Через час после прихода я стоял в первом загоне, и передо мной было девять голов.

Девять из четырнадцати. Пятеро оставшихся ушли с ходкой на дальние разливы и должны были вернуться через неделю.

Я обошёл всех девятерых дважды.

Первый раз — молча, ни к кому не приближаясь ближе трёх шагов, просто глядя.

Так меня научили в первый год работы, и это была единственная вещь, которой я научился не из книг: сперва смотри на группу, потом на особь. Больное животное в группе видно по тому, где оно стоит.

Двое стояли в стороне.

Не потому, что их гнали, — я специально смотрел, никто их не гнал. Они сами держались у дальней стенки, и это первый признак того, что зверю плохо: он уходит от своих раньше, чем начинает хромать.

Трое стояли у кормушки и не ели.

Один переступал.

Трое выглядели нормально.

Только после этого я подошёл ближе.

Илария шла следом с записной книжкой и записывала под диктовку.

Первый. Самец, взрослый, состояние удовлетворительное. Аппетит есть. Шерсть-перо тусклая, но целая.

Второй. Самка, взрослая. Худая. Ноздри работают неровно — правая закрывается не до конца.

Третий. Молодой. Дрожь в задних. Стоит, переступая.

Четвёртый и пятый. Здоровые.

Шестой. Самка, стельная. Срок, по словам хозяев, поздний.

Седьмой, восьмой. Худые, вялые, аппетит снижен.

Девятый лежал.

* * *

Я присел над девятым и открылся.

Это было первое "открытие" за долгое время и я к нему готовился. Илария засекла время, как всегда, и встала в трёх шагах.

"Внутри" было плохо.

Жар — я его чувствовал как ровное горячее поле, без очага, разлитое повсюду. Суставы: боль в четырёх, тупая, старая, воспалительная. Слабость, от которой не хочется поднимать голову. И под этим — то самое двойное звучание, только на этот раз оно было не таким, как у беременной копуньи.

Оно было неправильным.

Я сел на землю.

— Тобиас, время идёт.

— Погодите немного.

— Тобиас, две минуты сорок.

— Погодите, Илария, я не понял.

Она замолчала.

Я открылся снова и слушал, наверное, с полминуты.

А потом убрал руки и сказал вслух то, чего никак не ожидал сказать.

— Он стельный, — выговорил я не веря своим собственным же словам.

Илария опустила часы.

— Девятый у нас самец, — напомнила она.

— Я знаю, что самец, — согласился я. — Я именно поэтому и сел.

— Тогда что вы услышали?

— Двойное, — отозвался я. — Как у беременной. Только тише и без формы.

Илария очень медленно села на корточки рядом.

— Тобиас, — заговорила она. — У беременной вы слышите второе живое. А тут?

— А тут второе живое, — подтвердил я. — Но оно не растёт. Оно просто есть.

Мы посмотрели друг на друга.

— Илария, скажите мне как врач, — попросил я. — Что бывает внутри самца, что звучит как второе живое существо?

Она молчала долго.

— Паразит, — выговорила она наконец.

* * *

Кеша всё это время сидел на ограде загона и не вмешивался.

Реннел, — заговорил он, когда мы поднялись. —Прежде чем ты начнёшь строить свои предположения, спроси у них про коров.

— Про каких коров?

Про восемь. Тех, что привели в августе.

Я даже не сразу понял, о чём он.

За пять дней пути и за час работы я успел забыть, зачем сюда шёл.

— Ксаверий, ты прав, — признал я. — Спроси, где коровы.

Дракон спросил Кайрака.

Кайрак ответил и махнул рукой в сторону второго загона, и по этому жесту — небрежному, будто речь о вещи, о которой не думают, я уже понял, что услышу.

Он говорит, коровы там, — перевёл Кеша.