Но Ася закончила:
— Опять же дома он вон какие красивые строит! Радоваться надо, что новые жители появятся в деревне. Глядишь, и возрождаться начнут сёла-то.
Того, о ком говорила Зинаида, Ася не знала. Да и ей сейчас не было никакого дела до какого-то там Бирюка. Болезнь бабули, о которой та не обмолвилась ни словом, занимала сейчас все её мысли.
Автобус наконец въехал в их деревню, и Ася порадовалась тому, что проспала большую часть дороги. Права была бабуля, когда говорила, что Зинаида зла и завистлива, вот и какому-то незнакомому мужчине, который один растит дочь, да еще строит красивые дома, завидует.
Если бы ей в этот момент кто-нибудь сказал, что судьба её совсем скоро сведет с этим самым мужчиной, Ася бы очень удивилась.
Попрощавшись с теткой Зинаидой, Ася подхватила свой огромный чемодан и двинулась в сторону дома бабули.
Девушка шла по деревне и одновременно узнавала и не узнавала её.
Оказывается, у них в Нижней Сосновке тоже было построено несколько новых домов. Правда, в их деревне дома строили в основном местные жители, из тех, кто мог себе это позволить.
Завидев Асю и узнав её, здоровались. Но были и совсем незнакомые люди. Этот момент тоже радовал. Это говорило о том, что деревня разрастается, прирастая новыми жителями.
Дом бабули был далеко от автовокзала и почти в конце улицы, так что скоро по деревне прокатится новость о том, что к Антиповне внучка в гости приехала, и сообщит эту новость Зинаида.
Бабуля была дома — как всегда чем-то занималась в огороде.
Услышав, что скрипнула калитка, развернулась и приложила сухонькую ладошку к бровям наподобие козырька, силясь рассмотреть гостя. Ася, увидев бабулю и услышав её присказку, которой она встречала каждый скрип калитки, начала улыбаться:
— Кого это к нам принесло?
Увидев внучку, охнула и засеменила Асе навстречу.
— Внуча! Что ж ты не позвонила-то? Я бы встретила тебя на вокзале! Или бы вона Павлушу попросила, он бы на машине встретил тебя, — запричитала, обнимая и вытирая украдкой слёзы радости.
— Привет, ба! — Ася уткнулась в бабулину шею, сдерживаясь из последних сил, чтобы не разреветься самой.
О каком Павлуше бабуля говорит, девушка не знала. Наверняка кто-то из соседей, с кем ба общалась.
Антиповна первая взяла себя в руки:
— Дай хоть посмотреть-то на тебя, внуча! — отодвинулась от внучки на шаг, окинула ту с головы до ног и вынесла вердикт: — Хороша. Ой, хороша! Только тоща уж больно! Ну пошли в дом, красавица, откармливать тебя буду. Как знала, что исхудала ты там в своем городе! Я вот и пирогов напекла, и окрошки накрошила.
— С твоим фирменным квасом?
— Да уж понятное дело, что не с магазинным!
Бабуля ушла в дом первой. Ася подтащила свой большой и тяжелый чемодан к крыльцу, держась двумя руками за ручку, втянула его по ступеням и, открыв входную дверь настежь, закатила в сени, обратив внимание на то, что и входная дверь, и порог у бабули новые.
— Ба, а кто это тебе тут отремонтировал-то всё так хорошо?
— А, так Павлуша же и поставил! Дай Бог ему здоровья! До чего же щедрой души человек! Только вот счастье своё всё никак найти не может, — ба вздохнула и скомандовала: — Так, сначала иди умойся с дороги, я как раз сегодня баньку истопила, а уж потом буду тебя кормить.
— Ой, ба! Ну какая банька по такой жаре? Я уж лучше на озеро вон быстренько сбегаю.
С этими словами Ася открыла свой чемодан, нашла в нем купальник и легкий сарафан, быстро переоделась, влезла в любимые шлепки, подхватила полотенце, стащила со стола два пирожка с повидлом и умчалась на озеро.
Крикнула уже из сеней:
— Я быстро, ба!
— Ой, егоза, — улыбнулась Антиповна ей вслед и принялась накрывать на стол.
Глава 3
— Ой, Павлуша, до чего же сладко с тобой, — Любка потянулась залюбленой кошкой и погладила теплой ладошкой широкую спину мужчины, сидящего на краю кровати и усиленно разминающего свою больную ногу.
— Ты еще скажи, что я лучший, — хмыкнул мужчина.
Проигнорировала слова мужчины и предложила:
— Давай я массаж сделаю? — спросила, в тайне надеясь, что может хоть в этот раз он разрешит ей прикоснуться к своей изуродованной шрамами ноге. — Я умею, ты ведь знаешь.
— Не надо, — ответил угрюмо. — На погоду болит. Барометр, мать её так. Точно к ночи будет дождь.
— Ой, да брось, Павлуша! Ну какой дождь! Я слушала прогноз погоды. Опять всю неделю будет пекло. Огород вон не успеваем с матерью поливать!
В подтверждение своих слов женщина кивнула на задернутое плотными шторами окно.
Да, сегодня опять стояла жара. Солнце прогрело воздух до плюс тридцати трех, а на небе не было ни облачка.
Павел не стал ничего доказывать любовнице, он мог спорить на что угодно — дождь будет. И если судить по тому, как у него болит нога, то будет не просто дождь, а гроза.
Встал, прихрамывая сильнее, чем обычно, на левую ногу, дошел до вещей, лежащих на кресле, оделся и только потом посмотрел на женщину в своей кровати:
— Люба, мне на стройку надо отскочить. Танюшка пока спит, но скоро начнет просыпаться. Так что ты бы тоже оделась уже, а?
— Сейчас оденусь, — женщина медленно, с удовольствием ловя на себе взгляд мужчины, потянула простынь вниз, оголяя свои прелести.
— Люба! — рыкнул недовольно и отвернулся.
Любке Спиридоновой в свои тридцать пять было чем гордиться и чем соблазнять. И, надо сказать, она этим вполне успешно занималась — её сто десять-семьдесят-сто имели успех у мужчин.
Верхние сто десять — это была натуральная упругая грудь нерожавшей женщины, семьдесят — узкая талия и мягкий животик без растяжек, переходящий в манящий треугольник без единого волоска, нижние сто — аппетитные и упругие ягодицы.
Но с недавних пор Любаню не интересовали другие мужики, ей нужен был только один конкретный — Павел Лебедев. Самый завидный жених на обе деревни, что стояли на берегу озера.
Павел приехал в их деревню чуть больше двух лет тому назад. Удивил местных, купив полуразрушенный дом на окраине, снес его, быстро построил новый и большой, и теперь жил в нем с пятилетней дочерью.
Сплетница Зинаида всем рассказывала, что он, охраняя важную шишку, получил ранение, потому-то, мол, и хромает. Шишке той хромой охранник не был нужен, и Павла, мол, выгнали с работы, заплатив огромные отступные.
Еще Зина всем рассказывала, что он вдовец и в деревню приехал, сбежав из города, где якобы ему все напоминало о его умершей жене, что, мол, деньги, и это она теперь точно знает, достались ему от богатой жены. Якобы жена, умирая, взяла с него слово, что он больше не женится. И он сбежал от соблазнов в деревню.
Сам Павел на эту тему ничего и никому не рассказывал. Ну, может, если только Антиповне, с которой как-то умудрился сойтись ближе, чем с кем бы то ни было еще в деревне. Но у той было бесполезно что-то спрашивать, не расскажет. Кремень бабка! За это её уважали и даже побаивались.
Любка долго подбиралась к Павлу. Был он нелюдим, растил дочку один и ни любовных шашней не крутил, ни дружбы ни с кем особо не заводил. За что его очень скоро и прозвали Бирюком.
Но не мог же такой брутальный мужик быть евнухом, верно? И она нашла, с какой стороны к нему подобраться — Павлу для дочки нужна была няня. Не каждый день, а только тогда, когда мелкая и избалованная отцом вредина болела.
Под предлогом, что девочке нужен уход и ночью, Любаня осталась пару раз на ночь в доме Лебедева. А потом, и это как-то само собой получилось, проскользнула и в его кровать.
А всего-то надо было будто бы забыть закрыть дверь в ванную комнату.
Нет, Павел Лебедев евнухом точно не был! А вот ненасытным любовником — да, был.
И, кстати, Любка совершенно точно могла сказать, и вот ни на граммулечку не покривив душой, что он был лучшим любовником.
Правда, ни в его, ни в душу его дочери проложить тропинку у женщины не получалось.
Однако дурой Любаня не была и понимала, что Павел терпит её только ради секса. Любка готова была потерпеть и грубоватое обращение Павла, и его капризную дочь.
— Ну ничего! Забеременею от него, он быстро у меня шелковым станет. Женится как миленький и полюбит! — делилась Люба своими планами с матерью.
— Правильно, доча! Ничё, стерпится-слюбится, не зря же люди говорят! — поддерживала свою красавицу-дочь мать.
А пока не забеременела, Любе приходилось терпеть и его суровый приказной тон, и капризы его дочери. А потому, услышав слова Павла, Люба беспрекословно встала с кровати, оделась, натянула на лицо улыбку и произнесла:
— Да, Павлуша, поезжай. Работа главнее! Конечно, я присмотрю за Танюшкой! И лекарства по времени дам. Всё помню. Не переживай. Не впервой же нам вдвоем оставаться с дочкой… — увидев, как напряглась спина мужчины, и как он начал медленно разворачиваться в её сторону, поспешно добавила: — с твоейдочкой, Павлуша, с твоей. С Танюшкой.
Павел кинул хмурый взгляд на Любу, кивнул и бросил, выходя из своей спальни:
— Я недолго. К ужину вернусь.
Проходя мимо детской, замер на миг, прислушался к дыханию дочери, вздохнул тяжело, качнув головой, и вышел из дома.
А спустя пять минут Люба увидела, как огромный джип Павла выехал за ворота.
— Ты поезжай, Павлуша, поезжай! — пропела себе под нос и отправилась в ванную комнату. — Пока Танька спит, хоть ванну приму.
У неё дома была баня и был душ, а вот такой огромной ванной комнаты, да еще и с джакузи, не было. Так отчего бы и не побаловать себя, любимую, верно? Тем более что она заслужила это, доставив удовольствие хозяину дома.
Решив подстраховаться, Любка всё-таки приоткрыла дверь в детскую и в ванную:
— Вот теперь точно не пропущу эту шилозадую!
Однако то, что девочка уже проснулась и даже выбежала во двор, захотев поцеловать отца, Любка не увидела и не услышала. Вода, наполняя ванну, шумела, скрывая остальные звуки, да и сама Любаня напевала себе под нос, выбирая пену для ванны и стоя к двери спиной.
Знала бы горе-нянька, чем для неё этот побег Танюшки обернется, ни за что бы не полезла ванну принимать!
Глава 4
Танюшка выскочила на улицу, увидела, что папа уже уехал, и протянула тоскливо:
— Ну во-о-о-от… Уехал…
В дом возвращаться не хотелось — на улице было жарко, а озеро, что находилось совсем рядом, манило теплой водой, визгами и счастливыми криками других детей из деревни. А дома её опять посадят смотреть телевизор, будут заставлять пить противное лекарство и есть невкусную кашу.
Девочка подошла к забору и сквозь щель между досками посмотрела на озеро и на детей, что плескались там. Буркнула недовольно:
— Даже Мишка рыжий там, а у него тоже кашель был!
Их с папой дом стоял на пригорке, а потому девочке хорошо было видно и озеро, и детей, что купались.
Постояв недолго и посмотрев на Мишку и на то, как он плещется там, где мелко и тепло, быстро оглянулась на дом и решила:
— Я быстро! Она даже не узнает!
К озеру она, как послушная девочка, пошла не через главную калитку, вспомнив, как учил её папа, запрещая ходить по обочине дороги: “Танюш, тут же машины быстро ездят. Одной тебе нельзя здесь ходить! — говорил он. — Если я узнаю, что ты тут ходишь одна, я расстроюсь!” — “Очень расстроишься?” — “Очень!” — папа её никогда не обманывал.
Во-первых, папу Таня расстраивать не хотела, а, во-вторых, через вторую калитку до пляжа было ближе.
На берегу озера всегда было много детей из деревни. С ними было интересней и веселей, чем с противной и злой тётей Любой, которая к тому же, пока не слышал папа, заставляла Танюшку называть её “мама Люба”.
Мамой называть Любу девочка не хотела, не нравилась ей эта тётка. От неё противно пахло приторными духами, и она врала Танюшкиному папе, когда рассказывала ему о том, что они целый день вместе играли и читали книжки. А они не играли! Люба целыми днями что-то смотрела в телефоне, а Танюшка играла одна! И книжки она одна рассматривала.
Танюшка очень хотела рассказать папе правду, что тётя ей не нравится, но боялась, что он расстроится.
— Если ты расскажешь кому-то, а особенно папе, то твой любимый папочка очень будет ругаться и расстроится! — так ей сказала тётя Люба. — Ты ведь не хочешь этого? А еще ты маленькая, он поверит мне, а не тебе!
И Танюшка молчала. Она очень, очень не хотела, чтобы папочка расстраивался и ругался.
А ещё эта противная Люба постоянно обнимала папу. А папа был только Танюшкин!
И, кстати, папе тоже не нравилось, когда Люба его обнимала, Танюшка это точно знает! Она видела, что папа морщился и отодвигался от приставучей тетки!
— Она опять в своем телефоне будет читать! А я быстренько сбегаю и вернусь! — с этими словами девочка взяла надувной круг, что лежал в тени сарая, надела панамку, как её учил папа, и вышла через заднюю калитку.
К озеру вела довольно узкая тропинка, спуск был не очень крутым, к тому же Танюшка тут уже сто раз ходила с папой. Она уже большая девочка, она и одна, без папы может.
Вот только искупается один раз, покажет Мишке язык, чтоб не зазнавался, и домой прибежит. Никто и не узнает!
Мишке, конечно, очень хотелось треснуть чем-нибудь, но Танюшка обещала папе, что не будет больше драться.
— Ну и ладно! Язык только покажу, и всё!
И Танюшка припустила вниз бегом.
Надувной круг, что девочка надела сразу, как будто уже была в воде, не позволял ей видеть тропинку под ногами. Танюшка уже пожалела, что так нацепила круг, но уклон пригорка сыграл с ней злую шутку — она уже набрала разбег и не могла остановиться. А значит, приходилось бежать.
Не рассчитав своих сил, очень скоро Танечка запнулась обо что-то и кубарем покатилась вниз.
Неизвестно, чем бы закончился её скоростной спуск, если бы на траектории её движения не случилась Ася. Девушка, тоже решив сократить путь к озеру, пошла по этой же тропке.
Шум за спиной привлек её внимание, Ася обернулась и увидела, как на неё летит, кувыркаясь, рыжеволосая девочка с ярким кругом для плавания.
