Протянула Вавилову лист.
– Завизируй у Савельева. Потом – в канцелярию.
Он взял справку и вышел из кабинета.
Стерхова сидела неподвижно, глядя на перечень. Сорок три. Тридцать один. Разница в двенадцать листов, которые не исчезли сами.
Их вынули до или после сдачи в архив.
И оба варианта были плохими.
Глава 8
Все, кроме него
Машина шла по Садовому кольцу. Сентябрьское небо над Москвой висело низко – серое, без единого просвета. Анна сидела на пассажирском сиденье, Вавилов за рулем, и оба молчали, будто слова могли нарушить то, что еще не успело сложиться.
Стерхова держала спину прямой, а голову чуть выше обычного, будто компенсируя свое положение. В этом деле она была вторым номером.
Вавилов первым нарушил тишину.
– Напоминаю: спрашиваю я.
Он сказал это сухо, без нажима, но в голосе ощущалась граница.
Анна смотрела в окно, за которым проплывали мокрые фасады домов.
– Напоминаю: вопросы мои, – ответила она. – Задавай их точно.
Вавилов кивнул, не отрывая глаз от дороги.
– У меня все записано.
– Для справки: Резников не был нашим одноклассником. – Стерхова говорила ровно, без эмоций. – Он старше нас на несколько лет. Имел катер. На нем мы добрались до лодочной станции.
– Об этом ты говорила, – сказал Вавилов.
– В заявлении матери пострадавшего он не упомянут, – продолжила Анна, и в ее голосе прозвучала та служебная точность, которая появлялась, когда возникала зацепка. – Это выглядит странно.
– Я тоже обратил на это внимание.
– В старом объяснении Резникова есть информационная пустота. Он написал, что переправил меня на другой берег, но не назвал поименно тех, кто остался на лодочной станции. И не указал, в котором часу вернулся туда сам.
Машина остановилась на светофоре. На улице моросил мелкий дождь. Капли ручейками разбегались по стеклу, искажая очертания домов.
Вавилов достал из кармана блокнот и полистал его. Пока горел красный свет, коротко доложил:
– Вот что мне удалось найти по Резникову. Много лет работал спасателем на черноморских пляжах: Анапа, Геленджик, Лазаревское. Сейчас – тренер в бассейне, учит детей плавать. Неженат.
Загорелся зеленый свет, и машина тронулась с места.
Анна смотрела в лобовое стекло, по которому щетки гоняли серую воду.
Спасатель. Всю жизнь провел рядом с водой.
Слова Вавилова отозвались болезненным спазмом. Она перевела взгляд на Вавилова. Его лицо было жестким и собранным.
Машина припарковалась у здания спортивной школы. Стерхова вышла первой, поправила пальто и направилась к входу, не дожидаясь Вавилова. Тот догнал ее уже у крыльца, но ничего не сказал – просто пошел рядом.
Стеклянные двери, блеклая вывеска. Запах мокрого бетона и хлорки ощущался еще на улице.
Внутри было влажно и тепло. Они предъявили документы дежурному и спросили про Резникова. Тот направил их к лестнице, ведущей к бассейну. Эхо детских голосов отражалось от стен задолго до того, как они подошли к бассейну.
На кафельном полу отпечатались мокрые следы детских ног и валялись разноцветные шлепанцы. Металлические лестницы уходили в голубоватую воду. Мальчики – человек десять-двенадцать – плавали кролем на дорожках. У края бассейна стоял мужчина в майке и шортах. На шее висел свисток.
Анна узнала его не сразу. Рыжие волосы поседели, веснушки поблекли, но фигура осталась та же – подтянутая, жилистая. Резников был крупным мужчиной, в нем ощущалась собранность и готовность к непредвиденной ситуации.
– Выдох в воду! – крикнул он громко. – Не в потолок! Работай руками, Корнеев! Вода сильнее тебя!
На соседней дорожке мальчишка лег на спину. Резников пронзительно свистнул.
– Елисеев! Сниму с дорожки!
Мальчишка послушно перевернулся и поплыл дальше.
Заметив непрошенных гостей, Резников спросил:
– Что вы здесь потеряли?
Вавилов шагнул вперед и предъявил удостоверение.
– Капитан Вавилов. Следственный отдел. Проводим дополнительную проверку по материалу 2003 года.
Резников скользнул взглядом по документу, по лицу Вавилова, затем перевел его на Стерхову и на мгновение замер.
– Аня? – Голос потерял командную жесткость. – Ты здесь зачем?
– Присутствую как эксперт-аналитик, – ответила она.
Резников снова посмотрел на Вавилова, его губы сжались.
– Вот оно как, – сказал и поднес свисток к губам. Пронзительный звук прорезал воздух, заглушая плеск воды. – Тренировка закончена! Все в раздевалку!
Тренерская комната была небольшой, с единственным окном, выходившим не на улицу, а в коридор. На стенах висели грамоты, расписания и фотографии.
Вавилов достал из портфеля бланк, сел за стол. Анна устроилась у стены, на пластмассовом стуле. Вынула блокнот, положила его на колени. Резников сел напротив Вавилова. В его позе была настороженность.
Следователь взял ручку.
– Как я уже сказал, в настоящее время проводится дополнительная проверка по материалу 2003 года по факту гибели несовершеннолетнего Белецкого.
Резников молча кивнул.
– Я изучил ваше объяснение, и у меня остались вопросы, – продолжил следователь.
– Если остались – задавайте, – ответил Резников. – Но предупреждаю: многое забылось, могу быть неточным.
– Тогда давайте приступим. Первый вопрос: кто остался на лодочной станции, когда вы с Зайцевой уплыли на катере?
Ответ не последовал. Пауза затянулась на несколько секунд. Резников перевел взгляд с Вавилова на Анну и обратно.
– Все, – сказал он. – Все, с кем мы туда приехали. Разумеется, кроме меня и Зайцевой.
– Можете назвать всех поименно?
– А разве в моем первоначальном объяснении нет фамилий? – Резников чуть прищурился, голос прозвучал осторожнее.
– В вашем объяснении этого нет, – сказал Вавилов.
– Ну, хорошо. На лодочной станции остались: Катя Артемьева и Женя Минаева со своим парнем Игорем Хомяковым.
– Вы не упомянули Белецкого. – Следователь произнес это спокойно, без нажима.
За стеной кто-то засмеялся, хлопнула дверь раздевалки.
Резников слегка качнул головой.
– Точно! Валька тоже остался. Я видел его на пирсе, когда отплывали на катере.
Стерхова опустила взгляд. Теперь, спустя двадцать три года, эту картину помнили двое: она и Ричи. И это была их общая память.
– Вам известно, кто первым сказал, что Белецкий остался на лодочной станции один? – спросил Вавилов.
Резников снова взглянул на Анну. Она не ответила – смотрела на грамоту, висевшую на стене.
Он коротко бросил:
– Точно не мы.
Стерхова и Вавилов быстро переглянулись. Эта фраза, занесенная в объяснение, сдвинула старую версию даже не в сторону. Сдвинула вниз. Слова «остался один» прекратили быть фактом и стали удобной формулировкой, которую приняли, потому что так было проще. Если Резников говорил правду, у этой версии не было очевидцев. Был только источник.
– Что значит – не вы? – уточнил Вавилов.
– Никто из нас так не говорил, – повторил Резников. – Я спрашивал у ребят. Все сказали, что разошлись кто куда. Где был Валька и что с ним случилось – никто не знал.
Вавилов записывал бегло, без помарок, ровным уверенным почерком.
– Когда вы вернулись на лодочную станцию?
– В тот же день. Вечером.
– Где провели день?
– Дела были в городе.
– Расскажите подробнее.
Резников снова взглянул на Анну, словно сверяясь.
– Зайцева уехала на автобусе без меня. Я задержался на берегу. Ждал механика, чтобы тот посмотрел мотор.
– Он сможет подтвердить?
Резников поднял руку и проверил свисток, висевший на шее. Потом отвернулся, будто прислушиваясь к чему-то далекому.
– Вряд ли. Прошло столько лет.
Следователь записал, потом поднял голову:
– Так во сколько вы вернулись на лодочную станцию?
– Я же сказал – вечером.
– Точнее.
Резников снова прикоснулся к свистку.
– Было уже темно.
– Кто был на станции?
– Все.
Стерхова оторвала глаза от блокнота. Это «все» прозвучало не впервые и было удобнее фамилий. За ним исчезали лица, порядок действий и тот, кто первым написал слова «остался один». «Все» не отвечало на вопросы. Оно снимало ответственность со всех и с каждого по отдельности.
– Белецкий тоже там был? – продолжил Вавилов.
Резников сделал вдох и задержал его на секунду – как перед нырком. Потом шумно выдохнул.
– Его уже не было.
– Вы сказали, что в момент вашего возвращения на станции были все, – уточнил следователь. – Потом сказали: Белецкого не было. Так «все» – это кто?
