Она не помнила, что именно Валя имел в виду. Не помнила день, когда он подписал фотографию. Осталось только слово.
Стерхова отложила фотографию и взяла из правой стопки записку. Бумага пожелтела, сгиб протерся. Развернула листок и вспомнила, что Валя передал ей эту записку после экзамена. Подошел и вложил в учебник.
Несколько строк были написаны синими чернилами:
«Не сердись. Поговорим на лодочной».
Ниже – небольшая приписка наискось, будто он дописал ее на ходу, торопясь:
«Только не решай все за нас».
Анна закрыла глаза и прижала к ним ладони. До боли. С ней было легче.
Она увидела Валю.
Он сидел на бетонной плите у лодочной станции, подтянув колено к груди, и смотрел на темную воду. Ветер трепал светлые волосы, и он откидывал их движением головы. На нем была та самая синяя куртка со сломанной молнией. Валя дергал бегунок вверх и вниз, но тот застревал на одном и том же месте. Анна злилась: «Оставь его в покое». А он улыбался и снова тянул бегунок, будто однажды молния должна была подчиниться.
Не «погибший». Не «сын Белецкой». Не тот, о ком потом говорили шепотом.
Просто Валя – худой, смешливый, нескладный, с привычкой улыбаться даже тогда, когда его обижали.
Он чиркнул спичкой. Огонек затрепетал в его руках, осветив лицо – живое, совсем не такое, как на поминальной карточке.
– Ты опять все решила за нас, – сказал он тихо.
Ей казалось, что он обижен. Но Валя никогда не показывал обиду, просто замолкал. Она не умела уступать, и тогда ей было проще уйти, чем остаться.
Анна ушла, не поцеловав его на прощанье. Ей было семнадцать. И она еще не знала, что последнее прощание не объявляют заранее.
Валентин стоял у бетонной плиты и смотрел ей вслед.
– Я все равно тебя вижу, Ань.
Она обернулась, когда между катером и пирсом уже лежала широкая полоса воды. Успела увидеть его фигуру, синюю куртку и руку, поднятую в отчаянном жесте – «я буду здесь».
Стерхова открыла глаза, возвращаясь в реальность. Щека уже не горела, но стены помнили чужое присутствие. Только что Валя был здесь – и вдруг растворился.
«Я все равно тебя вижу».
Он всегда прощал ее раньше, чем она успевала его обидеть. Тогда она принимала это за слабость. Теперь понимала: он просто не хотел тратить время на обиду.
Валя не собирался умирать. В его последнем жесте была надежда на то, что она вернется. А если не вернется – они поговорят и помирятся завтра.
Человек, который машет с пирса, не прощается. Он ждет ответа.
Анна взяла газетную вырезку. Заметка была небольшой, на полторы колонки, с черно-белой фотографией лодочной станции – той самой, которую они считали своим местом. В кадр попали бетонный пирс, ржавые конструкции и темная вода, отражавшая облака.
Текст начинался со слов: «Семнадцатилетний юноша…» Дальше: «несчастный случай» и «обстоятельства выясняются». Но только одна фраза застряла в памяти тогда и не отпускала до сих пор:
«После ссоры с девушкой семнадцатилетний юноша остался один на заброшенной лодочной станции».
Она перечитала фразу несколько раз, будто надеясь найти в ней ошибку. Сначала решила: журналист перепутал факты. Потом поняла – кто-то сказал ему неправду.
На лодочную станцию они приплыли на катере. Вся компания, шесть человек: Ричи, Женя, Катя, Игорь и они с Валькой.
Вечером сидели у костра, пили дешевое пиво, слушали музыку.
Утром она уехала. Ричи, хозяин катера, переправил ее на другой берег. Он точно знал: Валя остался на лодочной не один.
Стерхова снова посмотрела на газетную вырезку.
«…остался один на заброшенной лодочной станции».
Это был не слух. Не ошибка. Не чья-то догадка. Кто-то сообщил это журналисту. И версия была ложной.
Стерхова отложила вырезку. Открыла блокнот на чистой странице. Взяла ручку и написала:
«Кто сказал, что он остался один?»
С этого вопроса начиналось дело Валентина Белецкого.
Глава 2
Конфликт интересов
В тот день Стерхова пришла в управление рано. Коридоры еще не наполнились голосами, шагами и телефонными разговорами.
Она сняла пальто, повесила в шкаф. Села, включила компьютер. Смотрела в серый, еще не проснувшийся экран.
Ее кабинет в управлении был похож на пункт временного пребывания.
Подоконник покрывал тонкий слой пыли, на котором пальцы оставляли четкие следы. На полу стоял цветок в горшке – когда-то фикус, теперь бурая коряга с облетевшими листьями. Анна подумывала о том, чтобы его выбросить, но рука не поднималась.
Стены были голыми. Ни фотографий, ни календаря, ни стикера с памяткой – ничего, что выдавало бы присутствие живого человека.
В углу стоял серый сейф. На краю стола – стопка папок, с которыми в ее отсутствие работал другой сотрудник. На верхней – наклейка с надписью от руки: «До приезда Стерховой А.С.».
Чужие дела, чужая ответственность. Она же в собственном кабинете была только гостем.
Вчерашняя пощечина возвратилась не болью, а словами Белецкой. Стерхова не дала им развернуться. Поставила курсор в первое поле.
Программа запросила пароль. Она ввела комбинацию цифр, которую помнила, хотя использовала очень редко. Рабочее место в управлении было номинальным, большую часть времени Анна проводила в командировках. Но сегодня этот казенный, чужой кабинет с засохшим цветком был очень нужен.
Она вошла в учетную ведомственную систему – интерфейс образца середины двухтысячных: неудобный, с мелкими полями и вечными сбоями. Пальцы замерли над клавиатурой.
С чего начать?
С фамилии. С года. С района.
Стерхова ввела: Белецкий, 2003, район лодочной станции.
Программа выдала пустой результат – ни одной карточки.
Анна убрала фамилию. Оставила год и место, добавила: несовершеннолетний.
Ничего.
Старые материалы редко находятся там, где их ожидают найти. Виной тому были небрежная регистрация и чья-то недобросовестность. Если труп нашли ниже по течению, в карточке мог значиться совсем другой район. Или материал вообще мог не попасть в базу, если проверку проводили формально.
Стерхова поменяла параметры поиска.
2003 – лодочная станция – утопление – несовершеннолетний.
Запрос обрабатывался десять секунд, не меньше, потом на экране появились три результата. Два – не те. Третий открылся кривой ссылкой, уводившей в другой раздел. Анна перешла по ней и оказалась в карточке КУСП – книге учета сообщений о происшествиях.
Заявление Белецкой И.М. о безвестном исчезновении несовершеннолетнего сына.
Она пробежала глазами поля: дата, время, адрес, обстоятельства. Внизу – приписка: «Связанный материал – учет № 04–587/2003». Стерхова кликнула по номеру.
Система перекинула ее на вторую карточку.
Обнаружение трупа в воде. Проверка.
Принятое решение: отказ в возбуждении уголовного дела.
Основание: признаки криминального характера смерти не установлены.
Предварительная версия: несчастный случай на воде.
Она смотрела на экран, не моргая. Внутри что-то сжалось – странное напряжение, когда чутье подсказало: здесь что-то не так.
Она открыла соседние поля.
Номер. Дата. Исполнитель. Решение.
В реквизитах не было ни Белецкой, ни вчерашнего удара, ни Вали у темной воды. Но были данные, с которыми можно было работать.
Карточка открылась не полностью – система показала только регистрационные поля: номер, дата, исполнитель – капитан Ткачев В.М. И короткое описание события, вбитое в графу «Обстоятельства» тем, кто заполнял документ двадцать три года назад.
Стерхова прочитала его внимательно.
Потом – второй раз, медленнее, вглядываясь в каждое слово.
«После ссоры с девушкой остался один на территории заброшенной лодочной станции, где при неустановленных обстоятельствах упал в воду…»
Она замерла.
Рука, лежавшая на мышке, не двигалась. Курсор застыл посередине экрана. Анна смотрела на описание события пустым, немигающим взглядом. Слова. Те же самые, что в газетной вырезке.
«После ссоры с девушкой остался один…»
Газетчики не придумали эту фразу. Они опубликовали ее с уверенностью, которую дает служебная запись.
Стерхова почувствовала, как в груди что-то сместилось. Воздух стал плотнее, его приходилось проталкивать в легкие.
Она моргнула. Разжала пальцы, которые машинально сжала в кулак. Выдохнула, пытаясь возвратиться к процедуре. Заставила себя снова посмотреть на экран.
В карточке не хватало данных: где именно обнаружено тело, кто проводил осмотр, проводилась ли судебно-медицинская экспертиза. И главное: кто подтвердил, что Белецкий остался на лодочной станции один.
В графе «Хранение» стояло:
Архив.
Номера уголовного дела не было – только учетный номер материала. Не было и фамилии того, кто утверждал отказ. Ничего, кроме формулировки, которая назначила Анну причиной смерти любимого человека.
Раздражение поднялось откуда-то изнутри – не на систему, и не на пустые поля. На себя, за то, что еще раз позволила себя ранить.
Для получения материалов из архива нужен запрос с резолюцией начальника отдела. Но Савельев может не подписать. Он сразу все поймет, за архивным номером заметит ее саму, вписанную в эту историю.
Конечно, у нее было основание – регистрационная ошибка в формулировке обстоятельств события. Двадцать три года назад капитан Ткачев внес в карточку формулировку, которая выглядела как установленный факт. Но в доступных полях не было ссылки на объяснение, протокол или иной документ, из которого следует, что Белецкий действительно остался один. Без такого основания формулировка была не фактом, а удобной версией, занесенной в учет.
Стерхова открыла чистый лист в текстовом редакторе. Пальцы забегали по клавиатуре.
«Начальнику отдела…»
Она писала служебную записку. Сухую, формальную, не допускавшую двусмысленности.
«Прошу запросить из архива материал проверки № 04–587/2003 за 2003 год в связи с необходимостью проверки законности и обоснованности принятого процессуального решения».
Анна откинулась на спинку стула и снова посмотрела на экран. Курсор мигал в конце последней строки, приглашая продолжить, но она не стала ничего добавлять.
Лишние слова были не нужны. Только подпись и дата.
Теперь у нее была не только вчерашняя пощечина и старая газетная вырезка. У нее был номер материала, архивная отметка и служебная строка, в которой ошибочная версия прикинулась фактом. Этого было мало для вывода. Но достаточно для того, чтобы затребовать архивный материал.
Стерхова распечатала лист, вложила его в папку. Поправила воротник и вышла из кабинета.
В коридоре было многолюдно, сотрудники расходились по кабинетам, переговаривались у кулера. Она прошла к лестнице, спустилась на второй этаж.
Кабинет Савельева располагался в центре коридора. Дверь была приоткрыта.
Анна постучала.
– Да, – послышалось изнутри.
Она вошла. Закрыла за собой дверь – плотно, до щелчка.
В кабинете пахло табаком. Не свежим, а заветренным, въевшимся в бумаги и в шторы. Савельев сидел за столом. Перед ним лежала стопка дел. В каждом – желтые закладки, торчавшие из папок, как заячьи уши из травы. Рядом – ручка, очки и кружка с чаем.
