Он поднял глаза, кивнул без удивления, без лишних приветствий.
– Анна Сергеевна. Редкий гость. Когда убываешь в Краснодар?
Она положила перед ним служебную записку. Савельев взял лист, пробежал глазами, нахмурился.
– Старый отказной материал? – спросил, не поднимая головы.
– Да.
– Какое отношение к тебе?
– Личное, – сказала Стерхова.
Савельев поднял на нее глаза.
В кабинете на секунду стало тихо. За дверью ходили люди и зазвонил чей-то телефон.
– Личное – это не основание, – сказал он. – Иными словами, хочешь остаться в Москве?
– Хочу. Вавилов знает краснодарский материал не хуже меня. В командировку можно послать его.
– Кого послать мы найдем… – Савельев перечитал записку. – Что значит личное? Объясни.
– Я была там. Уехала до того, как погиб Белецкий.
– Та девушка, с которой он поссорился?
– Да.
– Ты понимаешь, что не можешь вести это дело?
– Понимаю. Поэтому не прошу поручить его мне.
– А что просишь?
– Разрешить ознакомиться с архивным материалом. Только с материалом. Без процессуальных решений с моей стороны.
– Зачем?
– В учетной карточке стоит формулировка: «после ссоры с девушкой остался один». Я знаю, что он остался не один. Там были еще четверо.
– Их имена известны?
– Я знаю всех. Прошу оставить меня в Москве и дать возможность ознакомиться с материалом. Если в материале есть объяснение, которое подтверждает эту формулировку, вопрос будет закрыт. Если нет – отказное решение могло быть построено на версии, искажающей факты.
– И ты считаешь, что спокойно сможешь работать?
– Спокойно – нет. Точно – да.
Савельев поднялся с кресла и подошел к окну. Глядя на улицу, снова заговорил:
– Не мне тебя учить, но должность обязывает. Хочу обозначить риски. – Он обернулся. – Во-первых, конфликт интересов. Для тебя это дело личное…
– Прошло двадцать три года, – заметила Анна.
Полковник вытянул руку, словно предупреждая.
– Дай продолжить. – Он возвратился в кресло. – Во-вторых – дистанция. Ее ты потеряешь раньше, чем это заметишь. Третье – любая твоя подпись или решение станет поводом для жалоб: она давила, мстила, прикрывала свое прошлое.
Стерхова стиснула пальцы и глубоко вдохнула.
– Если в учетном материале записана ложная версия, это не вопрос моего прошлого. Это вопрос качества процессуального решения.
Савельев взял в руки записку.
– Предлагаю альтернативу: передаем проверку другому следователю, а тебе оставляем ограниченное участие или полностью выводим из дела.
Она покачала головой.
– Я понимаю риски. Личную вовлеченность от процессуального статуса отделяю. Но именно я нашла основания для проверки. Никто не выполнит эту работу лучше меня.
– Тогда уточним. Как именно ты планируешь начать? Какие действия считаешь допустимыми?
Стерхова уверенно кивнула.
– Сначала – только архивный материал. Без контактов со свидетелями. Сверю КУСП, постановление об отказе, объяснения, источник формулировки «остался один», заключение судмедэксперта и протокол осмотра. Если оснований нет – сама сниму вопрос. Если есть – доложу письменно. Решение о проверке и назначении исполнителя примете вы.
– Для этого материала ты не просто следователь. Ты возможный свидетель. А для кого-то – удобная мишень. И если ты войдешь туда неосторожно, то развалишь любую перспективу еще до того, как она появится.
– Юрий Алексеевич…
– Дослушай до конца, Анна Сергеевна. Ты не можешь быть одновременно источником информации и человеком, принимающим решения.
Дверь открылась, и в кабинет заглянул офицер:
– Можно?
– Нет! – рявкнул Савельев и, подождав, пока закроется дверь, продолжил: – Только архив. Только чтение. Никаких свидетелей, звонков или встреч. Никаких уточнений. В конце дня – письменная справка мне на стол. Не выводы, не версии, не воспоминания. Только то, что есть в материале и чего там нет. Если увижу вместо анализа попытку вмешаться – я тебя отстраню. Второй попытки не будет. Поняла?
– Поняла.
– Повтори.
– Архив. Состав материала. Источник формулировки. Письменная справка. Без свидетелей и без самостоятельных действий.
Савельев смотрел на нее, и в его взгляде не было сочувствия. Скорее – признание того, что она сама предоставила аргументы против себя.
– Ладно, – сказал и придвинул к себе служебную записку.
Написал резолюцию:
«Разрешаю запросить архивный материал проверки № 04–587/2003. Ознакомление в служебном помещении, без изъятия оригиналов. Савельев».
– Отнеси в канцелярию.
– Спасибо.
Стерхова вышла из кабинета и направилась к лестнице. В ушах толчками шумела кровь. В ее руках было не просто официальное разрешение, а узкая служебная щель, через которую можно посмотреть, на чем держалась ложная версия.
Следующая остановка – канцелярия.
Потом архив.
И ответ на вопрос, кто первым написал в материалах: «остался один».
Глава 3
Сорок три листа
Разрешение на архив Стерхова получила к полудню.
Канцелярия работала медленно. Женщина в очках с толстыми линзами долго вглядывалась в резолюцию Савельева. Потом, так же неторопливо, заполнила журнал, поставила печать на листке-требовании и протянула Анне.
– Ждите, – сказала она, не поднимая головы.
Стерхова вышла в коридор и села на подоконник у пожарного щита. Смотрела, как мимо проходят люди с папками, с кружками и тем особенным выражением лица, которое появляется у тех, кто работает в системе.
Ждать пришлось недолго. Через полчаса ей сказали, что материал проверки нашли, и можно идти в архив.
Архив располагался на цокольном этаже противоположного крыла. Туда вела отдельная лестница без ковровых дорожек, а стены в масляной краске помнили советские времена.
Стерхова спускалась медленно, держась за холодные перила. С каждым шагом воздух густел, пах пылью, старым клеем, машинописной лентой и чем-то еще неуловимым, что бывает в местах, где десятилетиями хранят бумагу.
Коридор упирался в железную дверь с окошком. Перед дверью толпилось несколько человек – двое в форме, женщина с папкой и парень в гражданском.
Стерхова встала в конец очереди, прислонилась плечом к стене и приготовилась ждать.
Очередь двигалась медленно. Архивариуса из-за двери не была видно, только слышно, как она переспрашивает, отказывает и отправляет переоформлять запросы.
В Стерховой росло раздражение – не на архивариуса, не на очередь, а на саму процедуру, которая превращала следователя в просителя.
Наконец дверь открылась, и вышедший офицер пропустил ее в закуток перед стеллажами, уходящими в глубь архива. За столом сидела женщина, ей было за пятьдесят, она смотрела перед собой устало и безразлично.
Стерхова положила на стол листок с резолюцией Савельева.
– Запрос.
Архивариус надела очки в металлической оправе и прочитала.
– Номер старый, – сказала она, констатируя неудобный факт. – Могли переложить в отказные по району обнаружения.
– Потеряли? – спросила Стерхова.
Женщина подняла на нее глаза.
– У нас не теряют, – сказала она. Потом помолчала, будто решала, стоит ли продолжать. – У нас иногда не находят.
Она грузно поднялась из-за стола и скрылась за стеллажами. Было слышно, как шаркают подошвы ее тапочек по бетонному полу от одного стеллажа к другому.
Анна забеспокоилась. Если папка утеряна, придется возвращаться к Савельеву с пустыми руками. И он решит, что был прав.
Но женщина вернулась не с пустыми руками, а с серой папкой – затертой, с выцветшей наклейкой на обложке. Один угол был сильно помят.
Стерхова увидела номер – крупные цифры, написанные черным фломастером: 04–587/2003.
– Лежала не в том коробе. – В голосе архивариуса прозвучало удовлетворение не оттого, что нашла, а оттого, что оказалась права. – Засунули по ошибке.
Она села, положила папку перед собой. Сначала сверила номер с номером в требовании. Потом раскрыла толстый журнал учета, сделала запись и развернула журнал к Стерховой.
Ткнула пальцем в пустую графу.
– Распишитесь. Один материал, сорок три листа, без приложений. Ознакомление в кабинете.
Анна потянулась за шариковой ручкой, болтавшейся на шнуре, привязанном к столу. Поставила подпись.
Взгляд скользнул на соседнюю графу и замер. В журнале, напротив номера материала, стояла фамилия – Белецкий. Рядом – ее подпись.
«Снова вместе», – с горечью подумала она.
Возникло странное чувство неотвратимости: будто прошлое не просто вернулось, а все это время ждало в этой папке и в этой строке журнала, где ее рука дописала то, чего не хватало.
Архивариус забрала журнал и протянула Стерховой папку.
– Вернете до шести, – сказала она и отвернулась к компьютеру.
Стерхова вышла из архива с папкой в руках. Она оказалась легче, чем ожидалось.
Намного легче.
Смерть любимого человека и ложь, вписанная в официальный документ, – все это уместилось в тонкую серую папку, в сорок три листа.
Она поднялась на третий этаж, вошла в свой кабинет и закрыла дверь.
Положила папку на стол. Села.
Долго смотрела на серую обложку. Не потому, что боялась открыть. А потому, что знала: после первой страницы возврата уже не будет.
Тишина в кабинете была тяжелой. Где-то далеко, этажом ниже, хлопнула дверь. Гулко зазвучали шаги на лестнице. Потом снова стало тихо.
