Анна не думала ни о чем конкретном. Сидела, чувствуя, как в висках пульсирует кровь и пальцы едва заметно дрожат. Она не пыталась успокоиться – дала себе время, несколько минут перед тем, как открыть папку, которая была уже не серым картоном, а дверью, за которой пряталась правда.
– Ну, – сказала Стерхова вслух. – Посмотрим.
Пальцы потянули бечевку. Узел не поддался, пришлось подцепить ногтем. Папка открылась, изнутри пахнуло пылью, старым клеем и чем-то кисловатым. На внутренней стороне обложки стоял ведомственный штамп с датой и подписью, которую было не разобрать.
Анна взяла опись. Пробежала ее глазами, фиксируя названия.
1. Заявление Белецкой И.М. от 24.06.2003. 1 л.
2. Рапорт дежурного ОВД о регистрации сообщения. 1 л.
3. Сообщение об обнаружении тела. 1 л.
4. Протокол осмотра места обнаружения тела. 3 л.
5. Фотографии – 12 шт.
Стерхова замерла. Двенадцать фотографий. Сколько раз Валька смотрел в объектив, когда она щелкала его дешевым фотоаппаратом. Стоял, щурясь на солнце, или отворачивался – не любил, когда его снимают.
Анна сухо сглотнула и продолжила читать.
6. Объяснение Белецкой И.М. 2 л.
7. Объяснение Минаевой Е. 1 л.
8. Объяснение Артемьевой К. 1 л.
9. Объяснение Резникова Р.О. 2 л.
10. Объяснение Хомякова И. 1 л.
11. Заключение судебно-медицинского исследования (акт СМЭ № 187/03). 4 л.
12. Постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. 2 л.
Она перелистнула страницу и увидела первый документ – заявление Белецкой.
Почерк был аккуратным, с правильным наклоном. Он выдавал в Ирине Михайловне человека старой школы, привыкшего писать рукой.
Стерхова заскользила взглядом по первым строкам:
«Начальнику ОВД… Заявление… Прошу принять меры к розыску моего сына, Белецкого Валентина Владимировича, 1986 года рождения, который ушел из дома 20.06.2003 и до настоящего времени не вернулся…».
В заявлении мать Вали писала, что он уехал на лодочную станцию в компании одноклассников. Дальше были перечислены имена: Женя Минаева, Анна Зайцева, Катя Артемьева, Игорь Хомяков.
Не «друзей». Не «знакомых». Именно «одноклассников». Это было важно. Белецкая подчеркивала возраст, круг общения и безопасную среду. Сын ушел с теми, кого она знала, с кем он учился и рядом с кем, как ей казалось, ничего плохого не могло случиться.
Анна отметила, что Ирина Михайловна не упомянула Ричи – Ричарда Резникова, приятеля Кати. Он был старше их на несколько лет и не входил в число одноклассников.
В заявлении, где каждая деталь работала на поиск, пропустить человека, управлявшего катером, на котором Валя добрался до лодочной станции, было странно.
Странно.
Может быть, Белецкая не знала о нем?
«Со слов сына мне известно, что 20.06.2003 они поехали на лодочную станцию. 23.06.2003 мой сын не вернулся. Связь с ним отсутствует.»
Стерхова взяла ручку и записала в блокноте:
«Почему Белецкая не назвала Ричи?»
Версия «остался один», которая перекочевала в газету, в учетную карточку и в постановление об отказе, была не из этого заявления. В нем говорилось о людях, с которыми был Валентин.
Стерхова смотрела на буквы – Зайцева А. – и чувствовала странную отстраненность, будто это была не она.
На полях заявления стояла резолюция:
«Проверить. Опросить указанных лиц.»
Анна перевернула лист.
Дальше шел рапорт дежурного с отметками о времени, фамилией принявшего сообщение и резолюцией «Проверить».
Сообщение об обнаружении было еще короче. «25.06.2003, в 10:00 у водосброса № 3… обнаружен труп… признаки утопления… личность предварительно установлена… Белецкий В.В.»
Стерхова дышала глубоко. Следила за тем, чтобы пальцы не дрожали.
Конверт с фотографиями лег под руку неожиданно. Крафтовый, коричневый, формата А4. Двенадцать мгновений, которых она никогда не видела и не хотела видеть.
Анна не стала его открывать, положила под документы.
«Не сейчас. Не готова».
Она взялась за подшитые страницы объяснений, заполненные разными почерками. Читала медленно, вглядывалась не только в слова, но и в паузы, в умолчания, в осторожные формулировки.
Белецкая И.М. – два листа, убористый текст без помарок. Мать Вали писала сдержанно, однако за словами стояла боль.
«Ничего нового. Практически повтор заявления».
Минаева Е. – та самая Женя, которая боялась спать у костра и уходила в палатку. Почерк мелкий, девичий, с круглыми буквами и сердечками вместо точек над «е».
«Мы отдыхали на лодочной станции компанией. Утром в субботу Аня уехала на катере. После ссоры все разошлись. Когда мы вернулись, Вали уже не было. Потом мы узнали, что он утонул.»
Стерхова задержала взгляд на фразе:
«После ссоры все разошлись.»
Пометила в блокноте:
«Объяснения Минаевой. Чья ссора? Куда разошлись? Кто? Когда? Где был Валя?»
Артемьева Е. – подруга Анны Катя, с которой они сидели за одной партой, писала каллиграфически с равным расстоянием между словами. Когда-то Стерхова завидовала этому почерку. Теперь он казался ей слишком правильным, слишком контролируемым.
«Зайцева и Белецкий поссорились. Я не слышала, из-за чего, но Валентин был расстроен. Анна уехала на катере, а он остался. Я ушла с Женей и Игорем. Больше я Вали не видела.»
Горечь подступила к горлу не как слеза, а как сухой, царапающий ком. Анна смотрела на свою девичью фамилию. Зайцева. Та девочка, чье имя навсегда вписали в обстоятельства смерти Валентина Белецкого.
Она закрыла глаза.
Перед внутренним взором возникла вода. Серая, холодная, с рябью от ветра. Катер, набирающий ход, быстро удалявшийся берег и Валькина фигура на пирсе – худая, в синей куртке.
«Я все равно тебя вижу, Ань.»
Стерхова медленно выдохнула и заставила себя снова стать следователем. Тем, кто читает документы, сопоставляет факты, ищет несоответствия.
Резников Р. – «Ричи», взрослый приятель Кати. Рыжий, веснушчатый владелец старого катера. Тот, кого не было в списке Белецкой. О котором, вероятно, рассказал кто-то из их компании.
Его почерк был мужским, размашистым, с крупными буквами, которые то и дело вылезали на поля. Писал он небрежно, но не безграмотно, как человек, который привык заполнять бумаги, но не любил этого делать.
«В субботу 21 июня около девяти часов утра я переправил на своем катере Зайцеву Анну с лодочной станции на другой берег. Белецкий Валентин остался на станции. Больше я его не видел».
Стерхова отложила лист. Отметила: Ричи не видел Валю живым после ее отъезда. Он не написал «остался один», но и не назвал никого, кто остался. Не упомянул, когда вернулся на станцию сам.
Из объяснений остался только один лист с самым коротким текстом. Буквы не вылезали за строки, не украшались сердечками. Они были ровными. Аккуратными. Взрослыми.
Хомяков И. – Игорь «Хомяк». Одноклассник Анны, парень Жени Минаевой, писал:
«Белецкий В. после ссоры с Анной Зайцевой остался один на территории лодочной станции. Больше я его не видел».
Вот оно.
Остался один. Единственный источник с этой формулировкой. Фраза, которую Стерхова видела в учетной карточке. В газетной вырезке. В постановлении об отказе. Та же самая, слово в слово. Сухое утверждение, не допускавшее сомнений.
Она склонилась над документом.
«Что с подписью?»
Подпись Хомякова была, но без расшифровки. Только росчерк – быстрый, небрежный, будто человек спешил или не хотел оставлять на бумаге лишнего.
Сравнивать было не с чем, других документов с подписью Хомякова в папке не было.
Анна быстро перелистала страницы. Нашла протокол осмотра места обнаружения тела, который написал капитан Ткачев. Почерк показался похожим: та же привычка вытягивать нижние петли букв, та же взрослая аккуратность и заостренность.
В просмотренных документах формулировка «остался один» впервые появилась в объяснении Игоря Хомякова. Она выглядела чужеродной: слишком взрослой для Хомякова и слишком удобной для отказного материала.
Напрашивался еще один вывод: ни один документ из просмотренных не устанавливал, кто остался на лодочной станции после ее отъезда.
Не устанавливал и того, кто последним видел Валентина живым.
Глава 4
Не процессуальная цель
Стерхова собрала объяснения в стопку, закрепила скрепкой и положила их в папку. Откинувшись в кресле, ощутила, как в затылке пульсирует тупая, негромкая боль.
Дверь приоткрылась. В кабинет заглянул капитан Вавилов, высокий, сутулый человек, который, как и она, мотался по командировкам и давно забыл, что значит высыпаться. У рта залегли складки, под глазами – мешки, на лице – следы от тупого лезвия.
– Анна Сергеевна. – Голос Вавилова был негромким, чуть хрипловатым. – Савельев просил зайти.
Стерхова взглянула на часы.
До шести оставалось меньше четырех часов.
– Спасибо. Уже иду.
Вавилов кивнул и скрылся. Вскоре его шаги затихли в конце коридора.
Анна закрыла папку. Поднялась из-за стола, чувствуя, как затекли ноги. Подошла к сейфу, положила папку на среднюю полку и захлопнула дверцу. Ключ повернулся туго, с усилием задвинув засов.
Проверила, дернула ручку.
Дверца была заперта.
Ключ от сейфа сунула в карман пиджака. Потом взяла со стола блокнот и вышла из кабинета.
Коридор встретил ее обыденной суетой. В дальнем конце, у кулера, спорили двое оперативников. Где-то хлопнула дверь – гулко, с металлическим лязгом, какой бывает у тяжелых противопожарных конструкций. Потянуло запахом растворимого кофе, того, что наливали в автомате на втором этаже.
Все было слишком будничным и живым. Слишком обыкновенным. Как будто в ее сейфе не лежали материалы о гибели Вали.
На лестнице пахло краской, недавно обновили перила. Анна спускалась медленно, чувствуя, как в груди постепенно затягивается холодный, профессиональный узел.
Боль осталась в кабинете. К Савельеву она взяла лишь блокнот и ключ от сейфа.
Савельев сидел за столом без кителя, в одной рубашке с закатанными рукавами. Воротник расстегнут, галстук ослаблен, узел сполз вниз, открывая шею с глубокими возрастными морщинами.
Он, не поднимая головы, дочитывал последнюю страницу. Анна видела, как его глаза движутся по строкам. Поставив помету на полях, Юрий Алексеевич посмотрел на нее.
– Ну?
Не «добрый день», не «садись». Просто «ну».
– Материал нашли, – ответила Стерхова и села на стул для посетителей. – Сорок три листа. Без приложений.
– Это я знаю. – Савельев откинулся назад. Кресло скрипнуло – старый, разбитый механизм, который давно требовал замены. – Что по существу?
Она открыла блокнот и нашла нужную страницу.
– Версия, что Белецкий остался на лодочной станции один, полностью не подтверждена. Такая формулировка есть только в объяснении свидетеля Хомякова. Другие этого не подтверждают.
