Савельев слушал, не перебивая. Сидел неподвижно, и только пальцы правой руки постукивали по столу.
– Объяснение Хомякова, – продолжила Стерхова, – выглядит написанным взрослой, профессиональной рукой. Подпись без расшифровки.
– Выглядит… – повторил Савельев, растягивая слово. – Это подозрение, Анна Сергеевна. А нам нужны основания для возобновления проверки. Чувствуешь разницу?
– Дело в том, что именно эта формулировка перешла в учетную карточку. Потом в газетную заметку. И, предположительно, в постановление об отказе.
– Предположительно! – Юрий Алексеевич подался вперед. – Само постановление прочитала?
Стерхова задержала дыхание на секунду.
– В общих чертах.
– Значит, сначала прочитай! А потом докладывай.
В кабинете повисла тишина. Только гудел кондиционер, нагоняя прохладный, безжизненный воздух. Где-то за стеной зазвонил телефон – три гудка, потом короткое «алло». Стукнула дверь.
Стерхова закрыла блокнот.
– Хорошо. Тогда по факту. На данном этапе ни один просмотренный документ не устанавливает, кто последним видел Белецкого живым.
Савельев сложил руки на животе и посмотрел на нее долгим взглядом, как смотрят на человека, когда хотят спросить о чем-то неудобном.
– Анна Сергеевна, – сказал он наконец. – Это старый отказной материал. В таких материалах всегда есть дыры. Особенно по несовершеннолетним. Выезд на природу, вода, костер и…
Он сделал паузу.
– …спиртное. Ведь было?
Стерхова молчала секунду. Потом обронила коротко, без уточнений:
– Было.
– Тем более. – Савельев кивнул, как будто это все объясняло. – Никому не хотелось возиться с подростками, пьющими на заброшенной лодочной станции.
Он говорил спокойно и рассудительно, как человек, который видел сотни таких материалов. Стерхова поняла: для него это не было преступлением. Небрежность, недобросовестность старой проверки – да. Но не убийство. Не то, ради чего стоит поднимать архив, писать справки и рисковать.
– Юрий Алексеевич, – заговорила она, чувствуя, как голос становится жестче. – Версия «остался один» стала основанием для отказа. Но она не подтверждена.
– Она подтверждена одним объяснением, которое ты считаешь сомнительным. – Савельев не повысил голоса, в его интонации прозвучала осторожная, профессиональная твердость. – Но у тебя нет никаких доказательств.
– Объяснение выглядит чужеродно.
– Для кого?
Стерхова промолчала.
Савельев не нападал, он задавал вопросы, на которые она не могла ответить. Не могла доказать. Не могла положить ему на стол то, что превратило бы ощущения в факты.
Полковник смотрел на нее внимательно. В его глазах не было осуждения. Было что-то другое – то, что она определила не сразу. Он проверял не материал, а ее саму.
– Чужеродно для тебя, – сказал он тихо, ответив на свой вопрос. – Потому что ты знала этих людей. Потому что ты была там. Потому что хочешь понять, кто и когда повесил на тебя эту историю. И я тебя понимаю. Но мне этого мало.
Стерхова ощутила, как внутри поднялось жесткое, подростковое сопротивление, знакомое по спорам с матерью.
«Сцепить зубы. Не объяснять. Не оправдываться».
Сжав блокнот, она тихо выдохнула.
– Что вам нужно? – Голос Анны звучал холодно, но без той жесткой ноты, которая грозила прорваться.
– Факты, – сказал Савельев. – Не ощущения и не предположения. Факты, которые нельзя списать на небрежность исполнителя.
Он выдержал паузу, давая время осмыслить его слова.
– Я дал тебе разрешение посмотреть. Изучить. Составить справку. Но если ты хочешь возобновления проверки, новых допросов, повторного осмотра – мне нужны факты, которые выдержат хотя бы поверхностную прокурорскую проверку.
Стерхова кивнула.
– Поняла.
– И еще. – Полковник взял со стола очки, но не надел. – Предупреждаю. Двинешься дальше, пойдешь по тонкому льду.
– В конце дня я предоставлю вам справку, – сказала она. – По существу. Без ощущений.
– Помнишь, что материал следует вернуть до шести? – спросил Савельев, и в его голосе мелькнула тень отеческой иронии.
– Тогда зачем вы меня отвлекаете, Юрий Алексеевич?
Она сказала это без дерзости – скорее с недоумением. Полковник усмехнулся – коротко и беззвучно.
– Чтобы проверить.
– Что?
– Не «поплыла» ли ты эмоционально?
Стерхова посмотрела на него в упор.
– Я не поплыла.
Савельев надел очки.
– Если «поплывешь», – сказал он тихо, – я прикрою эту самодеятельность. Без лишних разговоров. Без права на второй шанс. Поняла?
– Поняла, – ответила Анна.
«Не поплыла».
Так она сказала Савельеву.
Но сама себе еще не ответила.
Стерхова уже поднялась, когда полковник взглянул на нее поверх очков и снова заговорил.
– И главное… – Он снял очки и протер их краем галстука. – Не доказывай, что ты не виновата. Это не процессуальная цель.
Она не кивнула. Слова Савельева вошли в нее медленно, как вода в сухую землю. И застряли где-то под ребрами.
Полковник отвернулся к окну. Разговор был кончен.
Стерхова вышла в коридор и закрыла за собой дверь. На обратном пути ей показалось, что на этаже стало оживленнее. За те полчаса, что она провела у Савельева, сотрудники вернулись с обеда. Из канцелярии вынесли коробку с бумагами. Где-то зазвонил телефон – резко, требовательно, с тем особенным дребезжанием старых аппаратов, которое не спутаешь ни с чем.
Обычный день двигался дальше, не спотыкаясь о прошлое.
Вернувшись к себе, Анна открыла сейф и забрала из него папку с материалами. Положила на стол, села в кресло. Посмотрела в окно. Там, за стеклом, покачивались ветки, отбрасывая тени на подоконник. Старый тополь еще не сбросил листву.
Стерхова положила перед собой блокнот и ручку.
Ей нужен был факт.
Не фраза, что врезалась в сознание больше двадцати лет назад. Только факт.
Она раскрыла папку и вынула из нее заключение судебно-медицинской экспертизы.
Глава 5
Вверх по течению
Стерхова не любила читать заключения судмедэксперта. Не из брезгливости – профессия приучила ее ко всему. А из-за той отстраненности, с которой эксперты описывали то, что еще вчера было человеком. Кожа, мягкие ткани, костные остатки, внутренние органы. Ни имени, ни возраста, ни улыбки. Ни привычки дергать сломанную молнию.
Начала читать с первой страницы, как и положено. Не торопясь, вчитываясь в каждую фразу.
«Акт судебно-медицинского исследования трупа № 187/03».
«Исследование произведено 26.06.2003».
«Труп неустановленного лица мужского пола, на вид 16–20 лет».
Она остановилась на этом месте.
«Неустановленного».
Значит, в момент исследования тело еще не опознали. Или опознали формально, а эксперт писал так, как требовали правила: пока нет официального подтверждения, труп остается «неустановленным лицом».
В коридоре кто-то рассмеялся – коротко, буднично, неуместно. Стерхова подняла глаза на дверь и снова опустила их к документу.
Продолжила читать.
«Наружный осмотр: труп правильного телосложения. Кожные покровы бледные, с мраморным оттенком. Трупные пятна бледно-фиолетовые, разлитые».
Стандартные формулировки. Она встречала сотни таких же в других делах, не имевших к ней никакого отношения. Но сейчас каждая фраза резала по живому.
«Причина смерти: механическая асфиксия от утопления».
Утонул. В легких вода. Ничего необычного, ничего, что указывало на насилие – если не считать того, что люди не тонут сами по себе без причины.
Стерхова перелистнула. Взглянув на второй лист, замерла.
«Телесные повреждения:
– ссадина в левой затылочной области размером 2х1,5 см;
– кровоподтек в области правой скуловой дуги размером 3х2 см;
– ссадина на внутренней поверхности левого предплечья размером 4х1 см.»
Она перечитала список. Небольшие, на первый взгляд, повреждения. Ничего смертельного. Ничего, что говорило бы об убийстве.
Но: затылок, скула, предплечье.
Стерхова положила лист на стол. Включился профессиональный механизм – холодный, точный, не терпящий пустоты.
Затылок, скорее всего, поврежден при падении назад. Скула – при ударе спереди или сбоку.
Предплечье страдает при защите, когда человек инстинктивно поднимает руку, чтобы закрыть лицо.
Она возвратилась к тексту, туда, где эксперт отвечал на стандартные вопросы.
«Представленные повреждения не характерны для падения в воду с высоты. Отсутствуют признаки удара о плоскость воды (обширные кровоизлияния в грудные мышцы, разрывы внутренних органов)».
«Повреждения могли образоваться при ударе о твердый предмет».
Она заглянула в последний лист заключения. Там было то, ради чего проводили экспертизу – ответ на главный вопрос.
«Причиной смерти явилось утопление. Данных, однозначно свидетельствующих о криминальном характере смерти, при исследовании не получено».
Стандартная формулировка. Эксперт не сказал «да» и не сказал «нет».
Дальше начиналась зона интерпретации. Серая зона, где сухая медицинская констатация превратилась в историю. Кто-то выбрал одну версию из возможных и превратил слово «мог» в «так и было». И этот кто-то закрыл дело, повернув следствие в сторону «несчастного случая».
Но при таких повреждениях проверка не должна была остановиться на версии «несчастный случай». Без установления последнего контакта, маршрута перемещения, времени исчезновения и лиц, оставшихся на станции.
Анна была близка к тому, чтобы чувствовать, а не анализировать.
Но сейчас чувства были самым страшным врагом.
Протокол осмотра места обнаружения тела был написан тем же почерком, что и учетная карточка, – ровным, взрослым, с привычкой вытягивать нижние петли. Капитан юстиции Ткачев В.М. составлял документы аккуратно. Она отметила это без одобрения, просто как факт.
