Измена. Босиком по стеклу

Измена. Босиком по стеклу
Лира Ветрова

Мой муж попал в аварию с моей лучшей подругой.

Она погибла.

Он выжил.

А потом открыл глаза и забыл последние четырнадцать месяцев. Забыл её. Их тайную квартиру. Их постель. Забыл, как предавал меня снова и снова.

Только я помню всё.

И теперь мужчина, которого я люблю и ненавижу одновременно, пытается понять, кем стал за эти месяцы.

А мне предстоит решить, можно ли однажды снова выбрать человека, который уже разбил тебя вдребезги.

Лира Ветрова

Измена. Босиком по стеклу

Мой муж попал в аварию с моей лучшей подругой.

Она погибла.

Он выжил.

А потом открыл глаза и забыл последние четырнадцать месяцев. Забыл её. Их тайную квартиру. Их постель. Забыл, как предавал меня снова и снова.

Только я помню всё.

И теперь мужчина, которого я люблю и ненавижу одновременно, пытается понять, кем стал за эти месяцы.

А мне предстоит решить, можно ли однажды снова выбрать человека, который уже разбил тебя вдребезги.

Глава 1

Мой муж должен был умереть этой ночью. Эта мысль пришла мне в больничном коридоре, когда врач спросил, знаю ли я женщину, которую достали из машины вместе с Глебом. Я ещё не плакала. Не могла. Сидела на жёстком пластиковом стуле в тёмно-синем платье, которое купила к нашей годовщине, держала в ладони его телефон и смотрела на треснувший экран. По стеклу расползлась белая паутина, а под ней горело последнее сообщение: «Ты опять вернёшься к ней?» От Алины. От моей Алины. Женщины, которая три дня назад сидела у меня на кухне, ела мороженое из коробки и рассказывала, что влюбилась в женатого мужчину. Я тогда гладила её по плечу, наливала чай и говорила, что нельзя строить счастье на чужой боли. Какая же я была дура.

Врач что-то объяснял про внутреннее кровотечение, ушиб лёгкого, операцию и ближайшие часы, а я слышала слова кусками. В голове всплывали чужие сообщения. Глеб был без сознания. Полиция отдала мне его вещи в прозрачном пакете. Кошелёк, часы, ключи, обручальное кольцо на пальце, которое в больнице сняли и тоже положили туда. Телефон включился от касания. Пароля я не знала много лет и никогда не пыталась узнать. В этот раз экран открылся по лицу Глеба, когда медбрат перекладывал его на каталку. Так я и увидела переписку.

Переписка с Алиной тянулась месяцами. Я листала её медленно, потому что пальцы перестали слушаться. «Скучаю». «Сегодня не смогу, Маша заболела». «Я сниму нам квартиру, отели достали». «Не звони после десяти, Вера дома». «Ты обещал решить». Там были фотографии. Его рука на её бедре. Её босые ступни на сером пледе. Две чашки кофе на подоконнике. Та самая рубашка, которую я подарила ему на прошлый день рождения, валялась на полу у чужой кровати. Я смотрела на неё и чувствовала, как во рту становится солоно. Прикусила губу до крови и лишь тогда поняла, что всё это время кусала её зубами.

— Вера Викторовна? — врач опустился передо мной на корточки. — Вы меня слышите?

Я подняла на него глаза. Мужчина лет сорока пяти, усталый, с красной полосой от маски на переносице. На халате было крошечное пятно крови. Возможно, Глеба. Возможно, чьей-то ещё. За дверями реанимации люди боролись за жизнь моего мужа, а я сидела с его изменой в руках и думала, что не знаю, чего хочу больше: чтобы он выжил или чтобы мне никогда больше не пришлось смотреть ему в лицо.

— Женщина, которая была с ним… — спросила я хрипло. — Что с ней?

Врач отвёл взгляд. Этого хватило. Я встала слишком резко, колени подломились, и я схватилась за спинку стула. Мир качнулся, стены потемнели. Алина была мертва. Моя лучшая подруга, крестная моей дочери, женщина, которая знала, где я храню запасные ключи, какие таблетки пью от мигрени и как Глеб смешно храпит, если спит на спине. Мёртвая. Я должна была чувствовать горе. Должна была вспоминать, как мы познакомились на первом курсе, как она держала меня за руку в роддоме, пока Глеб мчался через пробки, как мы вместе красили детскую Маши. Вместо этого меня душило такое унижение, что хотелось содрать с себя кожу. Телефон завибрировал. На экране высветилось «Мама Алины». Я не ответила.

Мой собственный телефон лежал рядом. Пять пропущенных от мамы, три от свекрови, сообщение от няни Маши: «Вера, всё нормально? Маша уснула, я могу остаться сколько нужно». Нормально. Какое чудовищное слово. У меня муж лежал за стеной после операции. Моя подруга лежала этажом ниже под белой простынёй. А я знала, что эти двое несколько месяцев встречались за моей спиной и, видимо, сегодня решили отметить нашу годовщину вдвоём.

Я снова открыла переписку. Мне хотелось найти начало. Понять, когда всё это началось и как я ничего не заметила. Первые сообщения были почти невинными. Алина спрашивала про подарок для Маши. Глеб отвечал. Потом обсуждали мой день рождения. Потом в октябре она написала: «Она опять плакала?» Он ответил: «Да. Устала. Я тоже». Через два дня: «Спасибо за вчера». Через неделю: «Не могу перестать думать». Я дошла до фотографии гостиничного номера и закрыла глаза. В ноябре у меня умер отец.

В ноябре я почти не спала, разбирала его вещи, ездила к матери, работала из дома, потому что не могла оставить её одну. Глеб говорил, что устал от моей вечной печали. Потом извинялся, обнимал меня на кухне, варил кофе. Алина приезжала ко мне и сидела рядом до ночи. И где-то между моими слезами эти двое успели найти друг друга. Мне стало физически плохо. Я добежала до туалета, упала на колени перед унитазом, но желудок был пуст. Меня выворачивало сухими спазмами, от которых ломило рёбра. Я прижимала ладонь ко рту, чтобы не заорать. В соседней кабинке кто-то тихо плакал. В больнице вообще много плачут. Там никого не удивишь женщиной, которую трясёт на кафельном полу.

Когда я вернулась в коридор, там стояла свекровь. Тамара Павловна успела накинуть пальто поверх домашнего костюма, волосы были собраны криво, лицо серое. Она увидела меня и бросилась навстречу.

— Где он? Что врачи говорят? Вера, что произошло?

Она обняла меня, а я осталась деревянной. Эта женщина была мне почти матерью двенадцать лет. Она ничего не знала. Я увидела это по глазам. Ей было страшно за сына, и в её страхе не было ни капли стыда.

— Жив, — сказала я. — Оперируют.

— А кто был с ним? Мне сказали, в машине ещё женщина.

Я посмотрела на неё. Имя застряло на языке, тяжёлое, грязное, невозможное.

— Алина.

Свекровь моргнула.

— Какая Алина?

— Моя.

Она замерла. Потом взгляд упал на телефон Глеба в моей руке. Тамара Павловна была умной женщиной. Ей хватило нескольких секунд.

— Нет, — прошептала она. — Вера, нет. Ты, наверное, не так поняла.

Я рассмеялась. Звук получился страшный, похожий на всхлип.

— Конечно. Они, наверное, ехали обсуждать мой подарок к годовщине. В три часа ночи. В машине, которую он сказал, что оставил у офиса.

— Тише, пожалуйста.

— Не просите меня быть тише.

Она вздрогнула. Я редко повышала голос. За двенадцать лет брака мы с Глебом кричали друг на друга раза три. Мы считали себя взрослыми людьми, которые умеют разговаривать. Какая роскошь. Какая красивая оболочка у гнилой вещи. Дверь реанимации открылась. Врач назвал фамилию Глеба. Я поднялась раньше свекрови.

— Операция закончена. Состояние тяжёлое, но стабильное. Следующие часы важны. Есть черепно-мозговая травма, будем наблюдать. Он пока без сознания.

Тамара Павловна заплакала и прижала ладони к лицу. Я смотрела на врача и почему-то думала о том, что Глеб купил мне серьги. Они лежали дома в бархатной коробочке. Вечером он позвонил и сказал, что застрял на встрече, но приедет до полуночи, откроем шампанское. Я накрыла стол. Маша нарисовала нам открытку с двумя смешными человечками под красным сердцем. Я надела новое платье, завила волосы и ждала. Он в это время был с Алиной.

— Можно его увидеть? — спросила свекровь.

— Позже. Сейчас нет.

Я отвернулась к окну. За стеклом начинался рассвет. Серое небо, мокрый снег, парковка, редкие фары. Город просыпался в день, когда моя семья умерла, хотя её глава ещё дышал. Телефон Глеба снова мигнул. На этот раз пришло системное напоминание. «Годовщина. Забрать цветы для Веры, 18:00». Я смотрела на эти слова, пока буквы не поплыли. Даже изменяя мне, он заказал цветы. Наверное, хотел приехать домой после Алины, поцеловать меня, открыть шампанское и сказать, что любит. И вот тогда меня наконец прорвало. Я согнулась пополам, зажала рот ладонью и разрыдалась так, как не плакала даже на похоронах отца. Не красиво, не тихо. С хрипом, соплями, дрожью, болью в животе. Свекровь потянулась ко мне, но я отступила.

— Не надо. Пожалуйста. Я сейчас не могу.

Она опустила руки. Я плакала по мужу, который был жив. По подруге, которую ненавидела и всё ещё любила. По себе той, что четыре часа назад стояла у зеркала, красила губы и думала, что у нас с Глебом трудный год, но мы справимся. Теперь этой уверенности больше не было.

Глава 2

Глеб пришёл в себя через одиннадцать часов. К этому времени я успела съездить домой, принять душ, переодеться в чёрные джинсы и серый свитер, обнять Машу, соврать ей, что папа попал в аварию один, и снова вернуться в больницу. Я двигалась как человек, которому выдали инструкцию и отключили чувства. Зубная щётка. Вода. Кофе. Документы. Позвонить в страховую. Забрать зарядку. Поцеловать дочь. Не смотреть на фотографию Алины в телефоне. Не открывать переписку. Не думать. Если я останавливалась хотя бы на минуту, внутри начинало рвать. Маша сидела на кровати в пижаме с жёлтыми звёздами и держала моё лицо обеими ладонями.

— Папа умрёт?

— Нет.

Я ответила слишком уверенно, будто могла приказать смерти держаться от нашей семьи подальше. Дочь всматривалась в меня огромными серыми глазами Глеба, и мне захотелось разбить что-нибудь об стену. Даже ребёнок теперь напоминал о нём. Его линия бровей, ямочка на левой щеке, привычка морщить нос, когда думает.

— Ты плакала?

— Испугалась.

— Я тоже боюсь.

Она прижалась ко мне, и я обняла её так крепко, что Маша пискнула. В этот момент я поняла одну мерзкую вещь: что бы Глеб ни сделал со мной, он оставался её отцом. Я могла вычеркнуть мужа из собственной постели, из квартиры, из будущего. Из Маши его не вырежешь. И вся моя ярость должна будет как-то научиться жить рядом с детской любовью к человеку, который растоптал меня. В больнице меня встретил нейрохирург. Он говорил спокойно, без лишнего оптимизма. Глеб реагировал на обращение, узнавал себя, называл дату рождения. С памятью были странности. Последние события он путал. Врач предупредил, что после травмы такое бывает и выводы делать рано.

— Он спрашивает вас.

Я остановилась у двери палаты. Внутри пахло антисептиком, лекарствами и чем-то металлическим. Глеб лежал бледный, с перевязанной головой, на лице ссадины, под глазом наливался тёмный синяк. Мужчина, с которым я прожила половину взрослой жизни, вдруг выглядел чужим и беспомощным. Мне стало страшно от собственной реакции. Я ожидала ненависти. Вместо неё сердце судорожно дёрнулось от жалости. Он услышал шаги и открыл глаза. Серые. Мутные после наркоза, но знакомые до боли. Глеб посмотрел на меня несколько секунд, а потом улыбнулся. Так тепло, мальчишески, как когда-то в начале нашей жизни, когда мог встретить меня у метро с кофе и считать это событием дня.

— Верка…

Я отшатнулась. Улыбка исчезла.

— Что?

Я не могла говорить. Горло схватило спазмом. Он поднял руку, поморщился от боли и попытался дотянуться до меня.

— Иди сюда. Я, кажется, здорово вас напугал.

«Вас». Меня и Машу. Свою семью. Как мило.

— Какой сейчас месяц? — спросила я.

Он нахмурился.

— Что?

— Месяц назови.

— Январь.

У меня похолодели пальцы. Был конец марта.

— Год?

Он назвал прошлый. Я медленно села на стул, потому что ноги перестали держать.

— Последнее, что ты помнишь?

Глеб прикрыл глаза, пытаясь поймать мысль.

— Мы после Нового года собирались к твоей маме. Маша капризничала из-за контрольной. Ты ещё смеялась, что я больше неё переживаю из-за математики. Потом… — Он замолчал. — Не знаю. Какая-то каша.

Я знала эту поездку. Четырнадцать месяцев назад. Тогда отец был жив. Тогда Алина ещё не писала Глебу ночами. Тогда он всё ещё целовал меня в затылок, проходя по кухне. Я встала.