— Нет. Я лишь думаю о Маше.
— Я тоже. Только Глеб, похоже, о ней думал недостаточно.
Свекровь заплакала. Мне стало стыдно. Не за слова. За то, что больно сделала женщине, которая ничего не совершала. Я отвела взгляд и сжала стакан так сильно, что крышка слетела, кофе пролился на пальцы.
— Чтоб тебя, — зашипела.
Тамара Павловна подала салфетки.
— Он спросил, почему ты ушла.
— И что вы сказали?
— Что вам надо поговорить, когда врачи разрешат.
— Спасибо.
— Вера, я на твоей стороне. Что бы ты не решила.
Я кивнула. От этих слов стало ещё хуже. Хотелось, чтобы кто-нибудь объявил Глеба невиновным, доказал ошибку, монтаж, сумасшествие. Чтобы свекровь вырвала телефон и сказала, что всё это не он. Но она не сказала. К вечеру Глеба перевели в обычную палату. Я пришла забрать его вещи и застала его сидящим, опираясь на поднятое изголовье. Он выглядел усталым, но взгляд стал яснее.
— Сядь, — попросил он.
Я осталась у окна.
— У меня дома дочь.
— Няня с ней?
Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Он помнил имя няни. Помнил расписание Маши. Помнил, где лежат мои серьги. И не помнил Алину.
— Да.
— Врач сказал, у меня дыра почти на полтора года. Ты можешь рассказать, что было?
Я смотрела на него и думала, сколько жестокости способен выдержать человек после операции. Потом вспомнила фотографию его ладони на бедре Алины.
— Умер мой отец.
Глеб побледнел.
— Виктор Сергеевич?
— В ноябре. Инфаркт.
Он закрыл лицо рукой. Плечи дёрнулись. Мой отец любил его. Называл сыном. Глеб сидел на похоронах рядом со мной, держал меня за руку. Теперь переживал эту смерть заново.
— Я не помню… — хрипло сказал он. — Вера, я не помню похорон.
— Повезло.
Он опустил руку.
— Что ещё?
— Я получила повышение. Маша заняла второе место на олимпиаде. Мы на осенних каникулах ездили в Сочи. Ты обгорел в первый день и потом три дня ныл.
Уголок его рта дёрнулся, но улыбка не родилась.
— Почему ты на меня так смотришь?
Настал момент. Я поняла это по тишине в палате, по собственному пульсу в ушах, по тому, как Глеб перестал двигаться.
— Потому что ты мне изменял.
Он моргнул.
— Что?
— Несколько месяцев. С Алиной.
— С какой Алиной?
Я почувствовала вкус крови. Опять кусала губу.
— С моей лучшей подругой.
Глеб смотрел на меня, и на его лице медленно появлялось выражение ужаса.
— Это бред.
Я достала его телефон.
— Очень хотелось бы.
Он протянул руку. Я не дала.
— Женщина, которая была с тобой в машине, Алина. Она погибла.
Глеб застыл. На мониторе участился писк.
— Нет.
— Да.
— Я… Вера, я не мог.
— Мог. Отлично справлялся.
— Покажи.
В этом слове было столько отчаяния, что меня на секунду качнуло. Потом я разблокировала экран и положила телефон на кровать. Глеб взял его обеими руками. Я не стала смотреть, как человек знакомится с собственной грязью. Вышла в коридор и дошла до окна. Через несколько минут из палаты раздался глухой удар. Медсестра рванула к двери. Я за ней. Телефон лежал на полу. Глеб сидел, согнувшись, ладонями держался за голову. На экране светилась фотография: он целует Алину в висок, она улыбается, прижимаясь щекой к нему.
— Уберите это, — сказал он сквозь зубы. — Уберите, быстро!
Медсестра посмотрела на меня. Я подняла телефон. Глеб схватил меня за запястье.
— Верка, я клянусь, я её не помню.
Я выдернула руку.
— А я помню.
Он замер.
— Я помню, как она сидела у меня на кухне. Как ты говорил, что задержишься. Как я ждала вас обоих и считала родными. Так что не переживай, Глеб. Памяти у нас хватит.
Я вышла. За дверью он позвал меня по имени. Один раз. Второй. Я шла по коридору и впервые за пятнадцать лет не обернулась.
Глава 3
На похороны Алины я пришла в чёрном пальто, которое она сама помогла мне выбрать два года назад. Это было настолько нелепо, что я полчаса стояла перед шкафом и не могла решить, снять его или оставить. Перед глазами всплывала Алина в примерочной: короткая рыжая стрижка, яркая помада, тонкие пальцы на воротнике моего пальто. «Бери, Верка. Ты в чёрном выглядишь опасной». Тогда мы смеялись. Теперь я застегнула те же пуговицы и подумала, что опасной не выгляжу. Выгляжу женщиной, которую переехала собственная жизнь. Машу я оставила у мамы. Дочери сказала, что крестная погибла в той же аварии, что и папа. Она заплакала, потом спросила, почему Алина была с ним. Я ответила, что они ехали по делам. Ложь вышла легко. Вот что самое мерзкое: прожив рядом с лжецом, ты тоже учишься врать без стеснения.
На кладбище было холодно. Мартовский ветер забирался под ворот, мокрый снег лип к волосам. Людей пришло много. Коллеги Алины, родственники, соседи, наши общие знакомые. Некоторые уже знали. Я видела это по взглядам, которые задерживались на мне на секунду дольше. Чужое несчастье всегда собирает любопытство быстрее цветов. Мама Алины, Ирина Михайловна, увидела меня у ограды и пошла ко мне. Я приготовилась к чему угодно: к пощёчине, к обвинениям, к тому, что она потребует уйти. Она обняла меня.
— Верочка…
Я застыла в её руках. От неё пахло валерьянкой и духами, которые Алина дарила ей на Новый год. Я знала эти духи. Я вообще слишком много знала про их семью.
— Простите, — выдавила я.
За что? За то, что её дочь погибла рядом с моим мужем? За то, что я её ненавижу? За то, что часть меня рада, что мне не придётся увидеть Алину живой и услышать объяснения? Ирина Михайловна отстранилась. Лицо осунулось за несколько дней, губы дрожали.
— Я всё знаю.
У меня похолодел живот.
— Что именно?
— Про них.
Я смотрела на неё, не моргая.
— Давно?
Она отвела глаза. И вот тут горе отступило. На его место пришла ярость, чистая, холодная, такая сильная, что я перестала чувствовать ветер.
— Вы знали?
— Алина рассказала мне месяц назад. Я просила её закончить. Сказала, что это ужасно, что ты… что вы столько лет дружили. Она плакала. Говорила, что любит его.
Мне показалось, земля под ногами стала мягкой.
— Месяц.
— Верочка…
— Вы месяц смотрели мне в глаза и молчали?
— Мы виделись один раз.
— На вашем юбилее. Вы посадили меня рядом с Алиной. Глеб сидел напротив.
Она закрыла рот ладонью. Я помнила тот вечер. Ирина Михайловна отмечала шестидесятилетие. Алина настояла, чтобы мы пришли всей семьёй. Глеб подарил ей огромный букет от нас обоих. Я фотографировала мать и дочь. Потом мы пили шампанское, и Алина несколько раз исчезала на кухне. Теперь я знала, кто выходил туда следом.
— Я не знала, как сказать, — прошептала Ирина Михайловна.
— Никак. Уже не надо.
Я отошла. Похороны прошли как в мутной воде. Люди говорили правильные слова. Священник читал молитвы. Ирина Михайловна рыдала над гробом. Я стояла в стороне и смотрела на лицо Алины. Она была очень красивая даже мёртвая. Косметика скрывала синяки, волосы уложили так, как она любила. Я вспоминала, как она смеялась, как ругалась на мужчин, как забирала Машу к себе на выходные. И одновременно видела её босые ноги на фотографии из квартиры, которую снимал мой муж. Хотелось плакать. Хотелось плюнуть в могилу. От обеих мыслей меня тошнило. После кладбища я не поехала на поминки. Села в машину и долго не заводила двигатель. На стекле таял снег. Телефон завибрировал. Глеб. Я сбросила. Он позвонил ещё раз. Я снова сбросила. Пришло сообщение: «Мне надо с тобой поговорить. Я кое-что вспомнил». Сердце ударило так, что стало больно.
Я прочитала сообщение трижды. Потом написала: «Что?» Ответ пришёл через минуту. «Не по телефону». Я ударила ладонью по рулю.
— Конечно. Театр тебе нужен!
До больницы ехала сорок минут. Я злилась на себя всю дорогу. Могла не ехать. Могла отправить его лесом. Но от одной мысли, что в его голове появился кусок той жизни, которую он у меня украл, меня трясло. Глеб уже ходил по палате. Медленно, держась за спинку стула. На нём была больничная футболка, спортивные штаны, волосы коротко состригли вокруг шва. Он похудел за несколько дней, скулы заострились.
— Ты была на похоронах? — спросил он.
Я молча сняла пальто.
— Как её мать?
— Ты правда решил поговорить со мной о матери своей любовницы?
Он вздрогнул.
— Извини.
— Что вспомнил?
Глеб сел на кровать. Несколько секунд смотрел в пол.
— Руку.
— Чью?
— Алины.
