Я перестала дышать.
— Где?
— Не знаю. В машине, наверное. Или в квартире. На ней кольцо с зелёным камнем. Я держу её за запястье. Она говорит, чтобы я отпустил.
У Алины было кольцо с изумрудом. Я подарила ей его на тридцатилетие. Я села на стул.
— Ещё?
— Запах. Её духи. И кухня какая-то. Серые шкафы. Я стою у окна, она орёт.
Серая кухня была в квартире на фотографии.
— Что она говорит?
Глеб провёл ладонью по лицу.
— Не помню. Только ощущение, что мне надо уйти.
Меня скрутило от злости.
— Домой? Ко мне?
— Возможно.
— Как благородно.
— Вера, я не пытаюсь себя оправдать.
— Ты пока даже не знаешь, что оправдывать.
Он поднял глаза.
— Я прочитал переписку до конца.
Я засмеялась без радости.
— Поздравляю. Как впечатления?
— Мерзко.
— Мне тоже.
— Я не узнаю себя в этих сообщениях.
— А я узнаю. Там твои любимые словечки. Твои шутки. Ты даже ей писал «не дури», когда она начинала давить. Мне то же самое говорил.
Глеб сжал кулаки.
— Я понимаю, что это был я.
— Нет. Пока ты понимаешь головой. А я это прожила. Я сидела дома и ждала тебя, когда ты был с ней. Я рассказывала ей, что мы отдалились. Она утешала меня, а потом ехала к тебе. Ты мог хотя бы выбрать кого-то чужого, Глеб. Какую-нибудь женщину, которую я никогда не видела. Но вам двоим понадобилось залезть ко мне под кожу.
— Я не знаю, почему это сделал.
— А мне плевать почему.
Я соврала. Мне было не плевать. Я умирала от желания знать. Что было во мне не так? Когда он впервые посмотрел на Алину как на женщину? Сравнивал ли нас? Возвращался ли домой после неё и чувствовал отвращение ко мне? Или, наоборот, спокойно ложился рядом? Глеб смотрел на мои руки. Я тоже. Пальцы дрожали.
— Вера, я бы хотел вернуть память.
— А я бы хотела потерять свою.
Он закрыл глаза.
— Я должен был погибнуть вместо неё?
Вопрос ударил неожиданно.
— Не смей перекладывать это на меня.
— Я не перекладываю. Я спрашиваю, потому что вижу, как ты на меня смотришь.
Я встала.
— Иногда думаю, что мне было бы легче, если бы ты погиб.
Глеб побледнел, но не отвёл взгляда. Я ненавидела себя за эти слова уже в тот момент, когда произносила их. И всё равно продолжила.
— Тогда я бы похоронила мужа, которого любила пятнадцать лет. Плакала бы, вспоминала хорошее. А теперь мне придётся хоронить его живым и знать, что хорошее тоже было испачкано.
Он медленно кивнул.
— Понятно.
— Ничего тебе не понятно.
Я схватила пальто.
— Вера.
— Что?
— Я вспомнил ещё кое-что.
Я застыла.
— Ты стоишь у двери той квартиры.
В груди провалилось.
— Что?
— Не внутри. На лестнице. У тебя в руках пакет с едой. Ты звонишь Алине. Я вижу тебя через глазок.
Мир сузился до его лица. Я помнила тот день. В декабре Алина заболела. Я привезла ей суп и лекарства. Долго звонила в дверь, но она не открыла. Потом написала, что спала под таблетками. Я стояла в нескольких сантиметрах от мужа. От них обоих. Глеб смотрел на меня с таким ужасом, будто сам только что увидел ту дверь.
— Я был там, — прошептал он.
У меня зазвенело в ушах.
— Да.
— И не открыл.
Я улыбнулась. Наверное, страшно.
— Вот теперь ты начинаешь знакомиться с собой.
Глава 4
Ночью после похорон я разбила свадебную фотографию. Не специально. Я сняла рамку со стены, потому что больше не могла видеть нас улыбающимися на фоне августовского сада. Глеб там обнимал меня за талию, я прижималась к нему щекой, на руке блестело кольцо. Хотела убрать фотографию в шкаф. Пальцы ослабли, рамка упала на паркет, стекло разлетелось по комнате. В этот момент из коридора донёсся голос Маши:
— Мам?
Я дёрнулась к двери и наступила босой ногой на осколок. Боль была резкая. Впервые за несколько дней что-то болело там, где можно было увидеть рану. Я села на край кровати, подняла ступню и увидела кровь. Она стекала по пятке, капала на светлый пол. Маша вошла раньше, чем я успела убрать стекло.
— Мамочка!
— Стой на месте.
Она замерла. В её глазах мгновенно выступили слёзы.
— Ты порезалась.
— Ерунда. Тапочки надень и принеси аптечку.
Дочь убежала. Я смотрела на красные капли между осколками и думала, что название для моей жизни найдено. Босиком по стеклу. Ты идёшь, потому что ребёнок зовёт из другой комнаты, потому что утром работа, потому что надо оплатить счета, сварить суп, позвонить врачу. И каждый шаг режет, но остановиться нельзя. Маша вернулась в розовых тапках, таща аптечку обеими руками. Я вытащила маленький осколок пинцетом, обработала порез. Она сидела рядом, поджав ноги.
— Почему ты сняла вашу фотографию?
Я замерла. Дети замечают всё. Особенно то, что взрослые изо всех сил пытаются скрыть.
— Хочу немного изменить комнату.
— Папа домой вернётся?
— После больницы поживёт у бабушки Тамары.
— Почему?
Я приклеила пластырь и убрала окровавленную вату.
— Ему так будет удобнее восстанавливаться.
Маша нахмурилась. Она была слишком умной для дешёвых объяснений.
— Вы поссорились?
— Да.
— Из-за тёти Алины?
У меня замерло сердце.
— Почему ты спрашиваешь?
— Она была с папой в машине. Ты теперь не любишь её. Я видела, как ты удалила её фотографию из заставки.
Мы с Алиной несколько лет держали общую фотографию в чате нашей маленькой компании. Маша заметила и это. Я подтянула дочь к себе.
— У взрослых случилась очень плохая история. Я расскажу тебе, когда буду понимать, как сказать правильно.
— Папа виноват?
Я закрыла глаза.
— Папа сделал то, что меня сильно ранило.
— А тётя Алина?
— Тоже.
Маша долго молчала. Потом спросила совсем тихо:
— Она умерла из-за этого?
Я прижала её голову к груди.
— Нет. Она погибла в аварии. Это другое.
Дочь заплакала. Я гладила её волосы, а сама смотрела на разбитую фотографию. Мне хотелось плакать вместе с ней, но слёз не осталось. Внутри было сухо, будто меня выжгли. Глеба выписали через неделю. Тамара Павловна забрала его к себе. Я не приехала. Отправила его одежду с курьером и получила сообщение: «Спасибо». Через час ещё одно: «Маша сможет приехать?» Я смотрела на экран долго. В животе сворачивался тяжёлый ком. Хотелось ответить, что он потерял право спрашивать. Но это было бы ложью. Право на дочь он не потерял. «В субботу привезу к двенадцати». Он написал: «Хорошо».
Никаких сердечек. Никаких просьб поговорить. От этого бесило ещё сильнее. Я сама запретила ему давить, а теперь злилась, что он послушался. Предательство делает тебя человеком, которого ты не узнаёшь. Ты хочешь, чтобы виновный страдал, но когда он страдает не на твоих глазах, кажется, что недостаточно. В пятницу мне позвонил риелтор.
— Вера Викторовна, добрый день. Простите, что беспокою. Я по квартире на Берёзовой. Глеб Андреевич оставлял ваш номер как резервный контакт. Аренда оплачена до конца месяца. Он будет продлевать?
Я стояла посреди офиса и держала телефон так крепко, что побелели пальцы.
