Обнимать человека, когда на тебе ратник, — отдельное искусство. Броня усиливает движение, и то, что снаружи выглядит объятием, внутри рассчитывается как захват; руки я держал так, будто передавал ей хрустальную вазу. Вернее, будто сам был этой вазой и боялся расколоться. Яна прижалась щекой к нагруднику — к горячему, пропылённому композиту, заляпанному дрянью из скорпионов, и не отодвинулась. Я чувствовал через броню, как она дышит. Что чувствовала она через мою броню, знать не хотелось: состоял я в этот момент в основном из пота и горелого песка.
— Живой, — сказала она в нагрудник.
— Кажется. Ещё не проверял.
— Проверим. Позже.
И вот между этими «живой» и «позже» внутри у меня открылся ящик, который я держал закрытым все последние недели, и из него, как из плохо собранного шкафа, посыпалось всё и разом.
Она сказала в мегафон: «нужен мне». Я это услышал. Что нужен Империи — не новость: Империя без штрафника Василькова не обойдётся, кто ж ещё полезет туда, куда приличным людям нельзя. А вот второе... На Новгороде-4 между нами кое что начиналось. Начаться толком правда не успело: после победы над богомолами нас отправили в отпуск на Новую Москву-3, а вернулся я на планету уже когда капитан Бекетова перевелась, куда именно, рядовым не докладывают. Я погрустил. Скажу как есть: недолго. Молодость, лёгкий характер и, да, влюбчивость — от этой характеристики мне не отвертеться, факты свидетельствующие против меня.
За это время я успел закрутить роман с Ташей Николаевой, которая потом оказалась не Ташей, и не журналисткой, а капитаном ордена ушкуйников. И это ещё не всё. Была Катя Семёнова, сестра моего погибшего однополчанина, с которой роман не начался только потому, что я в тот день убегал от полиции и от ИСБ, а одновременно бегать и ухаживать сложновато. Но, думать о Кате я не перестал. Ни в одну из этих ночей.
Так что капитан Бекетова с путями, разошедшимися с моими на десятки звёздных систем, признаюсь, постепенно отходила в моём сердце на задний план. Туда, где хранят хорошие воспоминания, к которым никто не собирается возвращаться.
И вот она стоит, прижавшись щекой к моему нагруднику, и смотрит на меня — тем самым взглядом. Я прочитал его даже сейчас, будучи на взводе, с песком за воротником и с ногой, ещё не решившей, моя она или нет. Читалось ясно: Яна ждёт продолжения. И ждёт сильнее, чем в нашу первую встречу.
Проблема, сказал я себе. Отложим. У меня сегодня уже была очередь из проблем, и эта — единственная, которая не собиралась меня съесть. Пусть постоит в конце.
— Садись в правое, — сказала она и хлопнула по нагруднику, как хлопают по борту машины. — Штурмана у меня нет, будешь за него. Нажимать ничего не надо, только смотреть в окно и восхищаться.
Кресло второго пилота приняло ратник со скрипом, но приняло. Панель светилась перед носом: экраны, шкалы, тепловизор, на котором серо-зелёным шевелилось то, от чего я только что упорхнул наверх. Яна вернулась в своё кресло, легла ладонями на штурвал, и машина, почуяв хозяйку, чуть просела и пошла вокруг дерева по кругу. Под брюхом снова заработал бортовой пулемёт — короткие, ленивые очереди, будто она не стреляла, а поливала клумбу из шланга.
Что происходило внизу, я видел в тепловизоре. Скорпионы уходили. Те, что висели на стволе, сползали и бросались от дерева врассыпную; те, что толпились у корней, разбегались лучами по песку и ныряли в него один за другим, как ныряют с бортика по свистку тренера. Круг под деревом пустел с такой скоростью, будто там объявили проверку документов. Через минуту на экране остались только серые кляксы остывающего хитина да десяток недобитых, дёргавших лапами.
— Смотри-ка, — хмыкнул я. — Быстро соображают.
— Ещё бы. — Яна дала короткую очередь по одному из уходящих; тварь споткнулась и осталась лежать. — Как только увидели, что тебя не достать, — всё, представление окончено, зрители расходятся. Под пулемётом стоять они не любят. Совсем не как насекомые себя ведут, правда?
— Я уже второй день пытаюсь считать их насекомыми. Получается плохо.
— И не старайся. Я тут второй месяц, и у меня тоже не получилось.
Я посмотрел на неё. Она вела машину, не поворачивая головы, и говорила ровно, по-рабочему, как докладывают о погоде.
— Эскадрилью перевели сюда, на Караим-4, когда скорпионы всерьёз пошли на поселения. С тех пор отсюда не вылезаем. — Пауза; очередь; пауза. — А потом я узнаю, что в одном из брошенных посёлков сидит тринадцатый штрафной, собирается за периметр на разведку, и что в нём — некий рядовой Васильков. — Тут она всё-таки повернулась, и подсветка приборов сделала с её лицом то, что фары раньше делали с хитином: превратила в зеркало, и в нём я увидел себя — ошалевшего, счастливого и в саже. — Скажите, рядовой Васильков, вы верите в судьбу?
— С этого дня я верю в лебёдку.
— Правильный ответ. Судьба — это для романов. — Взгляд девушки задержался на мне на секунду дольше, чем требовалось для управления машиной, и вот в этом взгляде романтики было ровно столько, чтобы я решил с определением не спорить.
— Как ты меня нашла? — спросил я, чтобы уйти с тонкого места.
— За это благодарите своего дворецкого.
Я моргнул.
— Ипполита?
— Не знаю, как его зовут, мы не знакомились. Робот-андроид: очень вежливый, очень настойчивый и очень разговорчивый. Утром он прилетал в столичный полис забирать у местной обороны аэробагги и на любой вопрос отвечал очень развёрнуто. Особенно на вопрос, кому он эти багги везёт. Полковник сил обороны хотел от него избавиться любым способом, и я помогла — уговорила выдать машины и топливо. Из чистого любопытства. — Слово «чистого» было произнесено таким тоном, что его можно было вынести из фразы без потерь для смысла.
Мозаика в моей голове сложилась с опозданием, зато со щелчком. Женщина-офицер местного гарнизона, которая «приняла живейшее участие». «К слову, она красива» и «оцениваю по симметрии». Расспрашивала про батальон — и Ипполит, который в жизни не бывал на Новгороде-4 и не мог знать, кто перед ним стоит, выложил ей всё: где мы сидим, что затеяли, сколько нас. Она удивилась совпадению раньше меня и ничего мне не передала. Разумеется. Зачем передавать, когда можно потом появиться из ночи с пулемётом.
— Ты знала, — улыбнулся я. — Ты уже тогда знала, что я здесь.
— Я знала, что здесь тринадцатый штрафной и что среди них некий Васильков, о котором дворецкий говорит в основном сокрушённым тоном. — Она пожала плечами. — Дальше проще. С этими тварями я работаю не первую неделю и знаю, насколько они умнее, чем выглядят, поэтому и слушала эфир. Всё, что связано со скорпионами, даже если это меня не касается. И вот полчаса назад, на всех частотах, до каких он смог дотянуться, начал кричать какой-то робот. Что на аэробагги его господина совершено нападение. Что господин просит помощи. Что метка господина пропала с экрана. Что он требует, настаивает и ходатайствует. Обращения вперемешку со стенаниями заполнили эфир. Будь у твоего слуги доступ к государю-императору, он бы и его с постели поднял.
— Узнаю Ипполита, — подтвердил я. В горле почему-то сделалось тесно. Мой андроид, сидя рядом с полковником Барятинским в пустом посёлке, не поставил бы и секунды на то, что я умер, — и звонил всем, до кого мог, пока эфир не устал его слушать. Пеший маршрут он, видимо, держал запасным вариантом.
— Разрешения на вылет мне никто не давал, — продолжала Яна тем же тоном, каким сообщают, что за бортом ночь. — Я его и не спрашивала. Села в машину и полетела туда, откуда пришёл сигнал. Точных координат не было, только квадрат. Пустыня большая. Я бы ещё долго тебя искала, Васильков... если бы кто-то умный не запустил в небо ракету.
Я вспомнил ту ракету. Руку, поднятую непонятно зачем; жест человека, у которого кончились аргументы. Вышло, что это был единственный аргумент за весь вечер, который сработал.
— Спасибо, — сказал я. Получилось тихо и всерьёз, и добавить я к этому ничего не смог, потому что все остальные слова были меньше того, что я хотел сказать.
Яна не повернулась. Только уголок рта у неё чуть дрогнул.
— Будешь должен.
Она сделала ещё один круг над деревом — низко, с фарами. Внизу лежала наша багги: мёртвая, с развороченной кормой, наполовину засыпанная; чуть дальше темнело пятно, которое было сержантом. Я заставил себя смотреть. Яна тоже смотрела, пулемёт молчал.
— Из твоей группы кто-нибудь остался? — спросила она.
— Нет.
Она кивнула, не переспрашивая. Пилот, который вытаскивает людей из-под скорпионов, знает цену этому слову и лишних вопросов не задаёт.
— Ладно, тогда уходим на базу. — Голос перестроился в служебный без перехода. — Твари ушли под песок, смысла палить нет. Топливные баки у меня не резиновые. К тому же мне ещё предстоит объяснять, куда я улетела без разрешения и по личным мотивам, и чем раньше вернусь, тем меньше слов уйдёт на объяснения.
— Рано на базу.
Она повернулась.
— Что?
Я мотнул головой в темноту, туда, где, по моим прикидкам, лежали соседние полосы.
— Здесь, недалеко, мои. Они шли ко мне на помощь, и их встретили на подходе — из-под песка, по всем правилам. Я слышал в эфире, пока антенна ещё принимала. Они дрались. Их нужно забрать.
— Кто — это они?
— Штрафники. Папа... сержант Рычков. Толик. Мэри, Капеллан. Кроха.
Имена она узнала: лицо на секунду сделалось совсем неподвижным. Новгород-4, охота на матку-богомолиху, которую мы тогда взяли живой и её же крики о помощи пустили в эфир, чтобы оттянуть голодных детёнышей от поселения, — Яна их помнила. Только вот дружеских чувств к солдатам тринадцатого штрафного, за исключением одного рядового, капитан Бекетова, судя по лицу, и тогда не испытывала и теперь испытывать не собиралась.
— Васильков. — Она говорила медленно, подбирая слова, как подбирают патроны из рассыпанной пачки. — Я знаю этих тварей под нами. Я сейчас не о Папе... Если твоих товарищей встретили из засады, на открытых машинах, да ещё и на закате... — Пауза. — Скорее всего, забирать уже некого. Это не жестокость. Это опыт.
— Моих так быстро не убить.
— Да, ладно.
— Проверено.
— Слушайте, рядовой. — Она откинулась в кресле. Взгляд стал служебным, спина прямой, и я узнал приём: так офицер надевает на себя звание, как надевают шинель, когда становится холодно. — Напоминаю: старший по званию на этом борту — я. Машиной управляю я. Вы — пассажир. Единственный спасённый пассажир, коим на сегодня я намереваюсь ограничиться.
Я не ответил. Смотрел на неё.
Офицера она строила старательно, и я понял зачем. Она боялась. За себя — потому что лезть ночью в чужую засаду на одной машине с одним пулемётом было безумием, и она знала это лучше меня. И за меня — потому что ей только что удалось вытащить одного идиота из ловушки, а идиот теперь просился обратно. Вслух она этого не скажет. Она надеется, что здравый смысл во мне сам примет правильное решение и снимет с неё необходимость спорить. Расчёт хороший. Только у штрафника здравый смысл выдаётся по остаточному принципу, после патронов и воды.
— Капитан, — сказал я. — Тогда так. Открывайте люк.
— Что?
— Люк, говорю, открой. Я лучше выпрыгну и пойду пешком. Тут недалеко. — Я показал на панель, где сектор лежал разложенной на столе картой. — Пешком дольше, конечно. Но к своим я всё равно пойду. Без них я отсюда не улечу.
Она молчала. Смотрела на меня так, как смотрят на дверь, которую заведомо не удастся запереть.
— Вы понимаете, что это глупо, рядовой?
— Так точно.
— И что, если мы туда полетим, я могу потерять и машину, и себя и тебя?
— Это я тоже понимаю. Поэтому откройте люк, капитан.
Она отвернулась к панели. Плечи опустились на сантиметр — офицер снимал шинель.
— Ладно, не ершитесь, рядовой Васильков. — Партию эту она проиграла, кажется, ещё до того, как начала, знала об этом и тянула только ради попытки спасти нас обоих. — Летим забирать ваших непутёвых товарищей.
Она сказала что-то ещё, себ
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/book/dmitriy-nikolaevich-korovnikov/kursant-imperii-20-74427922/?lfrom=174836202&ffile=1) на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
