— За это благодарите своего дворецкого.
Я моргнул.
— Ипполита?
— Не знаю, как его зовут, мы не знакомились. Робот-андроид: очень вежливый, очень настойчивый и очень разговорчивый. Утром он прилетал в столичный полис забирать у местной обороны аэробагги и на любой вопрос отвечал очень развёрнуто. Особенно на вопрос, кому он эти багги везёт. Полковник сил обороны хотел от него избавиться любым способом, и я помогла — уговорила выдать машины и топливо. Из чистого любопытства. — Слово «чистого» было произнесено таким тоном, что его можно было вынести из фразы без потерь для смысла.
Мозаика в моей голове сложилась с опозданием, зато со щелчком. Женщина-офицер местного гарнизона, которая «приняла живейшее участие». «К слову, она красива» и «оцениваю по симметрии». Расспрашивала про батальон — и Ипполит, который в жизни не бывал на Новгороде-4 и не мог знать, кто перед ним стоит, выложил ей всё: где мы сидим, что затеяли, сколько нас. Она удивилась совпадению раньше меня и ничего мне не передала. Разумеется. Зачем передавать, когда можно потом появиться из ночи с пулемётом.
— Ты знала, — улыбнулся я. — Ты уже тогда знала, что я здесь.
— Я знала, что здесь тринадцатый штрафной и что среди них некий Васильков, о котором дворецкий говорит в основном сокрушённым тоном. — Она пожала плечами. — Дальше проще. С этими тварями я работаю не первую неделю и знаю, насколько они умнее, чем выглядят, поэтому и слушала эфир. Всё, что связано со скорпионами, даже если это меня не касается. И вот полчаса назад, на всех частотах, до каких он смог дотянуться, начал кричать какой-то робот. Что на аэробагги его господина совершено нападение. Что господин просит помощи. Что метка господина пропала с экрана. Что он требует, настаивает и ходатайствует. Обращения вперемешку со стенаниями заполнили эфир. Будь у твоего слуги доступ к государю-императору, он бы и его с постели поднял.
— Узнаю Ипполита, — подтвердил я. В горле почему-то сделалось тесно. Мой андроид, сидя рядом с полковником Барятинским в пустом посёлке, не поставил бы и секунды на то, что я умер, — и звонил всем, до кого мог, пока эфир не устал его слушать. Пеший маршрут он, видимо, держал запасным вариантом.
— Разрешения на вылет мне никто не давал, — продолжала Яна тем же тоном, каким сообщают, что за бортом ночь. — Я его и не спрашивала. Села в машину и полетела туда, откуда пришёл сигнал. Точных координат не было, только квадрат. Пустыня большая. Я бы ещё долго тебя искала, Васильков... если бы кто-то умный не запустил в небо ракету.
Я вспомнил ту ракету. Руку, поднятую непонятно зачем; жест человека, у которого кончились аргументы. Вышло, что это был единственный аргумент за весь вечер, который сработал.
— Спасибо, — сказал я. Получилось тихо и всерьёз, и добавить я к этому ничего не смог, потому что все остальные слова были меньше того, что я хотел сказать.
Яна не повернулась. Только уголок рта у неё чуть дрогнул.
— Будешь должен.
Она сделала ещё один круг над деревом — низко, с фарами. Внизу лежала наша багги: мёртвая, с развороченной кормой, наполовину засыпанная; чуть дальше темнело пятно, которое было сержантом. Я заставил себя смотреть. Яна тоже смотрела, пулемёт молчал.
— Из твоей группы кто-нибудь остался? — спросила она.
— Нет.
Она кивнула, не переспрашивая. Пилот, который вытаскивает людей из-под скорпионов, знает цену этому слову и лишних вопросов не задаёт.
— Ладно, тогда уходим на базу. — Голос перестроился в служебный без перехода. — Твари ушли под песок, смысла палить нет. Топливные баки у меня не резиновые. К тому же мне ещё предстоит объяснять, куда я улетела без разрешения и по личным мотивам, и чем раньше вернусь, тем меньше слов уйдёт на объяснения.
— Рано на базу.
Она повернулась.
— Что?
Я мотнул головой в темноту, туда, где, по моим прикидкам, лежали соседние полосы.
— Здесь, недалеко, мои. Они шли ко мне на помощь, и их встретили на подходе — из-под песка, по всем правилам. Я слышал в эфире, пока антенна ещё принимала. Они дрались. Их нужно забрать.
— Кто — это они?
— Штрафники. Папа... сержант Рычков. Толик. Мэри, Капеллан. Кроха.
Имена она узнала: лицо на секунду сделалось совсем неподвижным. Новгород-4, охота на матку-богомолиху, которую мы тогда взяли живой и её же крики о помощи пустили в эфир, чтобы оттянуть голодных детёнышей от поселения, — Яна их помнила. Только вот дружеских чувств к солдатам тринадцатого штрафного, за исключением одного рядового, капитан Бекетова, судя по лицу, и тогда не испытывала и теперь испытывать не собиралась.
— Васильков. — Она говорила медленно, подбирая слова, как подбирают патроны из рассыпанной пачки. — Я знаю этих тварей под нами. Я сейчас не о Папе... Если твоих товарищей встретили из засады, на открытых машинах, да ещё и на закате... — Пауза. — Скорее всего, забирать уже некого. Это не жестокость. Это опыт.
— Моих так быстро не убить.
— Да, ладно.
— Проверено.
— Слушайте, рядовой. — Она откинулась в кресле. Взгляд стал служебным, спина прямой, и я узнал приём: так офицер надевает на себя звание, как надевают шинель, когда становится холодно. — Напоминаю: старший по званию на этом борту — я. Машиной управляю я. Вы — пассажир. Единственный спасённый пассажир, коим на сегодня я намереваюсь ограничиться.
Я не ответил. Смотрел на неё.
Офицера она строила старательно, и я понял зачем. Она боялась. За себя — потому что лезть ночью в чужую засаду на одной машине с одним пулемётом было безумием, и она знала это лучше меня. И за меня — потому что ей только что удалось вытащить одного идиота из ловушки, а идиот теперь просился обратно. Вслух она этого не скажет. Она надеется, что здравый смысл во мне сам примет правильное решение и снимет с неё необходимость спорить. Расчёт хороший. Только у штрафника здравый смысл выдаётся по остаточному принципу, после патронов и воды.
— Капитан, — сказал я. — Тогда так. Открывайте люк.
— Что?
— Люк, говорю, открой. Я лучше выпрыгну и пойду пешком. Тут недалеко. — Я показал на панель, где сектор лежал разложенной на столе картой. — Пешком дольше, конечно. Но к своим я всё равно пойду. Без них я отсюда не улечу.
Она молчала. Смотрела на меня так, как смотрят на дверь, которую заведомо не удастся запереть.
— Вы понимаете, что это глупо, рядовой?
— Так точно.
— И что, если мы туда полетим, я могу потерять и машину, и себя и тебя?
— Это я тоже понимаю. Поэтому откройте люк, капитан.
Она отвернулась к панели. Плечи опустились на сантиметр — офицер снимал шинель.
— Ладно, не ершитесь, рядовой Васильков. — Партию эту она проиграла, кажется, ещё до того, как начала, знала об этом и тянула только ради попытки спасти нас обоих. — Летим забирать ваших непутёвых товарищей.
Она сказала что-то ещё, себе под нос, и я предпочёл не расслышать: слово «мажорчик» там присутствовало интонацией, если не буквой. Руки легли на управление. Аэролёт качнулся, развернулся носом и пошёл в темноту, набирая ход.
Под нами уходило назад моё дерево — исклёванное пулями, с обломанной веткой, пустое до самой макушки; вокруг него на остывающем песке лежали останки тех, кто сегодня так и не поужинал...
Глава 3
Сообщение Василькова упало в эфир в тот час, когда солнце ещё стояло высоко, а песок под днищем аэробагги горел белым.
— Нас атакуют.
Сказано было, будто передавали сводку по расходу воды. Мэри тронула водителя за плечо и постучала перчаткой по карте. Метка Василькова мигала в соседней полосе, и ближе к ней на этом экране не стояло никого.
— Туда.
Водитель посмотрел сначала на неё, потом на карту, и в этом порядке читалась вся его вера в распоряжения штрафника. Машину он всё-таки развернул.
— Пятнадцать минут, — сказал он. — Если по прямой.
По прямой не вышло.
Мэри подняла забрало и встала у правого борта, придерживаясь за дугу. Ветер бил в лицо горячим и нёс мелкую пыль, которая скрипела на зубах и оседала на языке вкусом извёстки. Наверху пристраивал локти стрелок. Наблюдатель водил биноклем по барханам и докладывал одно и то же: чисто, чисто, чисто.
Чисто было ровно до той секунды, когда песок впереди встал дыбом.
Взметнуло сразу в двух местах, метрах в десяти по курсу, и из песчаных столбов выскочили двое — одновременно, как по команде. Водитель бросил машину вправо. Клешня первого скорпиона поймала пустоту, клешня второго нашла кормовой кожух и сомкнулась на нём.
Двигатель хрустнул и замолчал на полуслове. Багги клюнула носом, зарылась, и мир на мгновение встал вертикально: песок, небо, снова песок. Мэри швырнуло на дугу, ратник принял удар и вернул его ей в рёбра.
Он среагировала. Не из особой крепости: остальные ещё выясняли, что с ними произошло, а Мэри выяснять не требовалось.
Первый скорпион перевалил клешни через борт. Мэри всадила ему очередь в раскрытое сочленение и добавила штыком снизу вверх. Второй пошёл сбоку. Девушка сошла с линии и подпустила его вплотную, так что хитин чиркнул по нагруднику, а потом вложила плазму в стык между пластинами. Тварь сложилась и проехала по инерции ещё пару метров.
Всё это заняло меньше времени, чем водителю понадобилось, чтобы выругаться.
— Мотор, — бросила Мэри.
Он нырнул под панель. Стрелок развернул пулемёт. Наблюдатель отложил бинокль, который ему больше не пригодился бы: то, что полагалось наблюдать, шло к ним само.
Песок вокруг машины расходился бороздами. Их было много, и считать она не стала.
— Бери ближних.
Пулемёт заговорил сверху, длинными экономными строчками, и там, где ложились его пули, песчаные дорожки вспухали и глохли. Мэри била короткими, в две-три пули, выбирая тех, кто выходил из песка на прыжке. Наблюдатель стрелял рядом с ней, часто и не всегда попадая, зато без остановок. Из-под панели доносилось: щелчок, щелчок, тишина, потом ругательство. Двигатель не отзывался.
— Ну?
— Не заводится!
— Пробуй ещё.
Она перезарядила и почувствовала, как рама трясётся под ногами.
Песок поднялся под самой кормой. Тварь вышла вертикально, поддела раму снизу, и багги качнуло на бок, как лодку на волне. Наблюдателя сбросило за борт. Он даже успел откатиться и встать на колено — и накрыло его сразу двумя, с обеих сторон, так что Мэри увидела только взлетевший фонтан и его винтовку, оставшуюся лежать стволом к небу.
Стрелок развернул пулемёт и пробил эту кучу насквозь, не выбирая целей. Он работал грамотно, пока не кончилась лента, а когда полез за новой, ему хватило двух секунд открытой спины. Клешня пришла сверху. Мэри всадила в неё полмагазина и отбила штыком, но помогать было уже некому.
Оставался водитель. Он держался дольше всех — по той простой причине, что сидел под приборной панелью и не видел ничего, кроме проводов. Когда следующий удар поднял корму и уронил её обратно, его выбросило из-под руля на песок, и оттуда он уже не поднялся.
Мэри осталась одна на машине, которая никуда не полетит.
Левое плечо жгло. Она глянула мельком: ратник разошёлся по шву, бронепластина висела, из-под неё тепло текло вниз по руке, набираясь в перчатку. Хорошая новость заключалась в том, что рука ещё работала. Плохая — что рук у неё было всего две, а тварей вокруг заметно больше.
Они атаковали и уходили. Выскакивали, били и тут же ныряли обратно в песок, будто пробовали её на прочность и торопились записать результат. Мэри отвечала им единственным, что у неё было хорошо поставлено: она уходила. Клешня целилась в грудь — её уже не было в этом месте. Жало било в спину — Мэри уже разворачивалась. Между двумя такими танцами она успела вогнать в винтовку последний полный магазин и подумать, что на Новгороде-4 несмотря на двойную гравитацию ей было полегче.
Эфир ожил голосом Василькова.
— Всем, кто слышит. Это Васильков. Машина обездвижена. Двое погибших. Нас двое, боезапас на исходе. Вокруг скорпионы. Прошу помощи. Как приняли?
Он говорил ровно, только на слове «погибших» голос у него сел. Мэри стояла посреди чужой смерти на опрокинутой багги и слушала, как в тридцати километрах отсюда просит помощи человек, к которому она так и не долетела.
Ответила голосом как смогла.
«Атакована. Прикрыть не могу. Дерусь».
Затем она переключилась на общий канал, потому что штрафники в соседних квадратах тоже шли к нему, и им следовало знать обстановку.
— Это я. — Песок перед машиной вспух, и она выстрелила туда, не договорив. — Засада. Экипажа нет. Помочь Василькову не могу.
В эфире стало пусто. В такой тишине обычно подбирают слова.
— Мэри, координаты! — крикнул Капеллан.
— Не надо координат.
— Я тебя спрашиваю!..
— Умру минуты через две, — сказала она и отключилась, чтобы не слушать, что он на это ответит.
Просить помощи гордая девушка не собиралась ни у кого и никогда. Но сообщить обстановку — не то же самое, что просить, и с этой мыслью Мэри перелезла к пулемёту.
Лента оказалась начатой. Она развернула ствол и повела им по ближним бороздам, укладывая очереди с упреждением, как учили — вернее, как она делала ещё до того, как её этому учили. Крупный калибр вскрывал песок и то, что под ним пряталось. Две борозды встали, третья вильнула в сторону. Лента кончилась быстрее, чем хотелось бы, и пулемёт щёлкнул вхолостую.
Гранат оставалось три. Первую она бросила под ближайший фонтан, вторую — правее, где песок шёл сплошным шевелением. Третью подержала в руке лишнюю секунду, прикидывая, не оставить ли для себя, и бросила тоже. Пристрелить себя в случае чего у неё имелось чем.
После третьего хлопка стало слышно, что твари перестали нырять.
Они поняли раньше, чем она успела осознать это сама: огонь просел. Песок вокруг багги начал вскрываться неторопливо, по всей окружности, и скорпионы выходили наверх и оставались стоять — десяток, полтора, больше. Они не спешили. Спешить к неподвижной машине с одной винтовкой действительно было незачем.
Мэри выстрелила в ближайшего и сняла ему две лапы. Он просел, но с места не ушёл.
— Ладно, — сказала она вслух.
Первый прыжок она встретила плазмой штыка. Лезвие вошло в брюхо с шипением, тварь протащила её на себе полметра и сдохла, а Мэри уже уходила вниз и вбок, под клешню второго, и в упор, почти прижав ствол к пластинам, отработала остаток магазина. Дальше винтовка стала палкой, а штык — единственным аргументом. Она рубила по суставам, потому что суставы поддавались; крутилась между хитиновыми тушами, потому что стоять означало умереть; она дважды поймала спиной раму и дважды от неё оттолкнулась.
На третий раз рама её не выпустила.
Клешня выбила винтовку и унесла её куда-то в песок вместе со активированным штыком. Ратник заскрежетал, прижатый к железу. Над Мэри поднялся лидскорпион — большой даже по здешним меркам, и она успела подумать, что зря не оставила третью гранату.
Неожиданно длинная очередь прошила тварь снизу вверх.
Скорпиона снесло с неё и опрокинуло набок. Мэри рванулась в сторону, упала на четвереньки и подняла голову. На гребне соседнего бархана, на фоне закатного неба, бежала фигура в ратнике — бежала не пригибаясь, широко, ссыпая за собой песок, и стреляла на ходу, коротко и точно, будто не бежала вовсе.
Бороду она узнала раньше лица.
