Лина Мак "Дерзкий. #плохая_девочка"

Дерзкий. #плохая_девочка
Лина Мак

Хэштегнутые
— Ты меня не касаешься. Я здесь только доктор.

— Лёля, — он делает последний шаг ко мне и медленно наклонившись произносит почти шёпотом. — Я тебя и так не касаюсь.

— Отойди.

— Ты дрожишь.

— Ты меня пугаешь.

***

Он — Дерзкий.

Парень, от которого у хороших девочек должны включаться инстинкты самосохранения.

Я была слишком правильной, чтобы смотреть в его сторону.

Слишком холодной, чтобы отвечать на его наглую улыбку.

Но одна ошибка — и моя идеальная жизнь вспыхнула, как спичка.

Теперь главный вопрос не в том, кто он. А в том, кем рядом с ним стану я.

ЭТА ИСТОРИЯ ПИШЕТСЯ В РАМКАХ литмоба "Хэштегнутые"

Будет страшно, страстно и совершенно по-взрослому

Лина Мак

Дерзкий. #плохая_девочка

Глава 1

Хорошие девочки должны спать в час ночи. Они уже смотрят десятый сон и дают уставшему организму отдохнуть, потому что завтра будет снова день, снова обязанности, снова работа и…

— Лёля, — хрипловатым голосом тянет эта наглая рожа, что сидит сейчас развалившись в кресле.

Он прикрывает глаза всего на мгновение и слишком наигранно откидывает голову на подголовник, будто пробуя на вкус моё имя. Ноги широко расставлены, на голове короткий ёжик волос. Тело спортивное, даже очень, но он и не качек.

Вся комната пропитана его запахом и чем-то ещё опасным. От таких парней, хорошие девочки должны держаться подальше. От них всегда одни проблемы. Но я не могу уйти. Не имею ни малейшего права!

— Мышка, которая пришла в пасть льва для того, чтобы спасти… кого, малышка? — спрашивает он, растягивая каждое слово с такой ленцой, что будто ему всё равно.

Но от его голоса у меня по спине пробегает мороз, который поднимается к волосам на затылке и покалывает кожу головы, неприятно царапая все нервные окончания.

Я слишком хорошо знаю таких парней. Это не та масса, которая любит казаться крутой, но только начинает касаться чего-то серьёзного, как они превращаются в сыночек-корзиночек и сразу же прячутся за юбки. А потом удивляются, почему в нашем мире у девушек яйца больше.

Это та порода от которых ты получаешь самое большое удовольствие в жизни, и талантливо, даже филигранно, разбитое сердце. Которое потом не соберёшь никогда.

Но сейчас не об этом. Я же воспитанная. Я всегда старалась держаться на расстоянии от всего этого дерьма. Но это я, а у меня есть ещё братик, чтоб ему пусто было!

— Я пришла сюда за братом, — отвечаю спокойно, будто снова попала на практику в психиатрическую клинику и общаюсь с буйным пациентом.

Главное же что? Правильно! Не провоцировать.

— Да? — он вскидывает бровь и снова осматривает меня слишком придирчиво.

Да, выгляжу я простенько для этого места. Но лучше уж так, чем светить своими прелестями.

Худи оверсайз, под которой спрятан спортивный топ, джинсы трубы, волосы собраны в небрежный пучок, чтобы не мешали, и никакого макияжа.

— И кто же твой братик? — спрашивает он издевательски, хотя прекрасно знает кто. — А знаешь, я придумал. Давай я сегодня побуду твоим братиком. И ты меня спасешь.

От его расслабленности не осталось и следа. Он быстро, но так грациозно встаёт с низкого кресла, что я невольно сглатываю от усиливающегося напряжения.

Колючий взгляд слишком светлых, голубых глаз, проходится по мне снова, задержавшись на губах, которые так позорно пересохли в моменте.

Майка натянулась на его напряжённом теле, а в свете красных приглушённых ламп этой комнаты он напоминает мне настоящего демона.

Костяшки сбиты, на губе запёкшаяся кровь, а на предплечье виден приличный такой синяк, но он будто не чувствует этого всего.

Он делает всего один шаг. Не больше. А мне хочется отступить на три. Но я не отступаю. Потому что хорошие девочки, может, и спят в час ночи, но плохие вещи с ними случаются именно тогда, когда они начинают пятиться.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут? — спрашиваю ровно совершенно не то, что должна.

Голос не подводит, и это радует. Хоть что-то во мне сегодня работает по инструкции.

— А мне понравилось, — он наклоняет голову набок, разглядывая меня, как медсестра разглядывает вену перед проколом. — Лёля. Ласково так. Прямо малышка.

— Меня зовут Алёна.

— Мне не Алёна нужна была, — он усмехается разбитой губой, и в этой усмешке нет ни капли веселья. — Твой Митька, когда ему рёбра считали, орал не «мама». Он орал: «Лёлю не трогайте».

И вот тут у меня внутри что-то обрывается. Тихо, без звука. Как нитка на шве.

Потому что до этой секунды я ещё держалась за версию, что мой девятнадцатилетний идиот просто влез в долги. Что сейчас я заплачу, отвешу ему подзатыльник, привезу домой, и мама даже не узнает.

Но фраза «когда ему рёбра считали» заставляет меня замереть.

— Где он? — я слышу свой голос со стороны, и он мне не нравится.

— Заинтересовалась, — довольно тянет этот. — А то стояла тут, как отличница у доски. Даже скучно стало.

— Где мой брат?

— Идём.

Он разворачивается и идёт к двери — вот так просто, будто мы договорились, будто я уже согласилась на что-то, о чём мне ещё не сказали. И я иду за ним.

Умница, Алёна. Пятёрка по глупости. Автоматом.

Коридор узкий, бетонный, с гудящей за стеной толпой. Гул живой, плотный. Так гудит только большая масса людей, которая пришла посмотреть, как кому-то будет больно. Пахнет потом, железом и дешёвым антисептиком, и от этого запаха у меня в голове щёлкает переключатель: приёмник, ночная смена, каталка.

Так проще. Пусть будет смена. Пусть будет работа.

— Осторожно, тут ступенька, — не оборачиваясь, бросает он.

— Спасибо, я вижу, — отвечаю на автомате.

— Ты много чего сейчас увидишь, мышка. Держись за мою руку, если что, — дерзко хмыкает он и протягивает в мою сторону руку.

А я даже не сразу соображаю, что сравнение у меня пришло такое, что в пору захохотать. Да только не смешно. Но это я узнаю позже. А пока…

— Обойдусь.

— Как знаешь, — и теперь я замечаю оскал на его губах, как только он толкает дверь и чуть поворачивает в голову в мою сторону.

И вся моя ночная смена, весь мой профессиональный тон, вся моя выдержка — всё это сыпется на пол одним движением.

Митя сидит на полу у стены. Мой Митя. С которым мы делили одну комнату двенадцать лет. Который в семь лет клялся, что женится на мне, потому что «другие девочки дуры». Который вчера писал мне «Лёль всё норм не парься».

Ну что! Зашибись у него «всё норм». Левый глаз заплыл так, что не открывается. Губа рассечена. Футболка на груди тёмная, и я очень надеюсь, что это не то, чем кажется. Он держится за бок — правой рукой, локоть прижат, дышит мелко, поверхностно, короткими глотками.

Так дышат, когда рёбра повреждены.

— Лёль, — сипит он и пытается улыбнуться. — Ты чё… ты чё тут…

— Молчи.

Я уже на коленях рядом. Уже держу его лицо в ладонях, поворачиваю к свету, и руки у меня — я вижу это со стороны, как чужие — совершенно спокойные.

Спасибо, кафедра. Спасибо, три ночных смены в неделю. Внутри меня орёт двадцатидвухлетняя девчонка, а руки работают сами по себе, засовывая эту истеричку подальше.

— Смотри на меня. За пальцем следи. Тошнит? — быстро произношу каждое слово.

— Не-а…

— Голова кружится?

— Лёль, я норм… — пытается сопротивляться Митька, но я вижу его норм. И знаю чем он заканчивается.

— Я спросила: кружится?

— Немного, — сдаётся он.

— Дыши. Только не глубоко, не надо. Вот так, спокойно, — быстро отдаю четкие команды.

Задираю футболку. Слева, по восьмому-девятому ребрам уже растекается гематома. Пальпирую ребро, он шипит и дёргается, но характерного похрустывания нет, что уже хорошо. Живот мягкий. Очень хорошо.

— Пить давали?

— Нет.

— И не давайте, — говорю в пустоту, потому что не готова сейчас обернуться и посмотреть в глаза этому животному. — Если внутреннее кровотечение — оперировать на полный желудок нельзя.

Но за спиной — тишина. Ни ржача, ни шуточек, ничего, что я уже мысленно жду. Оборачиваюсь и натыкаюсь на его внимательный взгляд.

Он стоит в дверях, прислонившись плечом к откосу, руки в карманах, и смотрит на меня так, как никто и никогда на меня не смотрел.

Без наглости. Без насмешки. Но с таким интересом, с каким смотрят на инструмент, который случайно оказался ровно тем, что нужно.