— Кто? Ты?! — не могу сдержаться и повышаю голос.
Но, судя по тому, что улыбка Лёхи становится шире, а глаза уже уже, не выходит у меня ему показать, что такие меня не интересуют.
Он делает тот самый шаг ко мне, а я вдыхаю запах его разгорячённой нашим солнцем кожи. И, зараза такая, во рту столько слюны собирается, что если я сейчас открою рот, то она потечёт по подбородку.
— А щёчки покраснели, Надюх, — низким хрипловатым голосом говорит Лёха и склоняется ко мне ниже, касаясь моего носа кончиком пальца.
Я задерживаю дыхание. Вообще не могу сообразить, что происходит. И тут чувствую, как из моих рук выдергивают футболку.
— Зайду вечером, помогу забор починить, — отвечает Лёха и выходит со двора, начиная насвистывать слишком знакомый мотив из детства.
Как только я его слышала, у меня сразу созревал план, как вывести его из себя. Ну и заодно моего брата и всю их гоп‑компанию.
— Кхм‑кхм, — слышу за спиной и резко разворачиваюсь, смотря на дедушку, который в одной руке держит доску от сломанного забора, а в другой — ветку крыжовника.
— Дедушка, я всё объясню, — сразу принимаюсь объяснять.
Но дедушка, на удивление, не злится. Он улыбается! И смотрит на меня так загадочно, будто знает все мои секреты.
— Это не я, дедуль! Вот ей‑богу! Ну, точнее, не всё я! — начинаю оправдываться, когда замечаю, как дедушка разворачивается и идёт в сад.
— Надежда, ну вот скажи мне, где же произошёл сбой, что ты у нас такая уродилась? — спрашивает дедушка, расположившись в саду под яблоней, где у нас стоит блинный стол и лавки по бокам.
— Дедушка, я вообще не понимаю, о чём ты, — отвечаю ему и, сняв камушек с вафельного полотеничка, которым накрыт охлаждённый компот и пирожки, что я утром пекла, наливаю себе и дедушке по стакану и протягиваю пирожок.
— Да и не нервничай ты за этот забор, починим, — добавляю и откусываю пирожок, запиваю холодным компотом.
А в голове всё пляшут кубики пресса Лёхи да его нахальная улыбка.
— Да починить‑то починим, но жизнь ведь идёт, — говорит дедушка, когда тянется за вторым пирожком.
— Дед, не начинай! — настроение сразу портится.
— А я и не начинаю, — отвечает он в тон мне. — И не спорь со старшими. Тебе уже двадцать семь, а всё одна. У твоего брата вон семья, двое детишек, работа…
— Ну дед! — возмущаюсь я.
А ведь так надеялась, что все уже успокоились по этому поводу. Ну что ещё нужно им? Образование получила, работа есть. Тем более она у меня удалённая. Благо в наше время можно делать всё что угодно. И я бы, может, и продолжала жить в городе, но стоило мне закончить учёбу, я вернулась к деду.
Не прижилась я в городе. Хотя родители считают, что я даже не старалась. А я старалась. Шесть лет старалась. Больше нет желания.
А у дедушки спокойно. У него всегда есть чем занять руки, чтобы не думать о том, чего нет.
А нет в этом мире настоящих мужчин. Ну или я их не видела. Вот поэтому одна и до сих пор творю и вытворяю.
— Наденька, тебе замуж нужно, — уже тепло добавляет дедушка и даже руку мою накрывает своей морщинистой. — Вон посмотри на своих одноклассниц: вышли замуж — и мозгов добавилось. А ты с разбитыми коленками да с лопатой наперевес.
— Дедушка, я не могу выйти замуж абы за кого! — строго сказала я. — Я львица, и мне нужен только настоящий лев.
Ну да, для галочки: я лев по гороскопу. А мне не так просто найти мужа.
— Внученька, ты же в школе хорошо училась, — тяжело вздыхает дедушка и смотрит на меня с укором. — Какой лев? Да они же ленивые, как собаки. Тебе бык нужен, ну или конь на крайний случай.
— Кто? — переспрашиваю у дедушки, а он машет в мою сторону и, допив компот, поднимается из‑за стола, добавляет:
— Пойди обработай коленки, Надежда. И сходи к деду Семёну. Он просил зайти. Там Лёха к нему приехал.
— А я каким боком? — возмущаюсь я.
— Не перечь деду! — отрезал дед и пошёл в сторону сломанного забора.
Глава 4
— Не перечить, так не перечить. Пошла в дом, обработала сбитые коленки и двинулась к деду Семёну. Я любила к нему и в детстве ходить, втихаря от брата и Лёхи.
Эх, время было интересное и живое на приключения. Может, и правда мне замуж пора? А то смотрю на всех знакомых и понимаю, что они уже давно серьёзные и выбирают, какой рюкзак ребёнку в школу купить, а я всё не соберусь даже трусы с носками мужу подарить на двадцать третье февраля.
Быстро проверяю почту — не пришёл ли мне ответ по последнему проекту. Но пока тишина. Хотя чему удивляться? Лето. Даже в душных городских скворечниках хотят к морюшку или куда‑нибудь подальше от пыльных трасс.
Надеваю новый сарафан, в этот раз в голубой цветочек, и, накинув кепку на голову вместо платка, иду к деду Семёну.
Он же там, вроде, собирался первую качку мёда делать. Как раз хорошая погода для этого. Может, помощь нужна? Хотя к нему же внук приехал. И вот здесь я даже злюсь. Не потому, что ревную, а потому, что по‑человечески жалко стариков, которые здесь остались никому не нужные!
Они доживают свой век в этой деревне, которая когда‑то просто гремела жизнью. Каждый из них строил свой дом на века, чтобы и детям, и внукам осталось, а в итоге… Никому это не нужно. Все хотят красивой, пустой картинки. Совсем забывая о том, что картинку можно сделать везде, а вот душу потерять — очень легко. Особенно там, где всё из камня.
Мне всегда у виска пальцем крутили, как только начинали общаться. Как любит говорить моя мама:
— Лучше бы ты, Надежда, рот не открывала при людях. Пока молчишь, ты просто невероятной красоты девушка. Стоит заговорить — и всё идёт прахом.
Я только глаза закатывала на её такие слова. Да и сейчас закачу. Не вижу я ничего странного в том, чтобы любить деревню больше города. Любить леса и реки, любить природу.
Сворачиваю на соседнюю улицу и отхожу на обочину подальше. Есть у нас здесь один ходок — Ромка Молотило, ну или Молотов по батюшке. Мчит он на своей новенькой «Ладе», которую из города пригнал, в сторону центра, явно. Пыль столбом.
— Надюха! — кричит он из окна, притормаживая напротив. — Куда идёшь, такая красивая?
— Ром, ехал бы ты, куда нужно, — смеюсь я и беру косу в руки. — А то снова баба Люба расскажет по всей деревне, что ты меня тут у забора зажимал! — И последнее уже кричу, потому что как раз торчащую задницу бабы Любы вижу через её высокий штакетник.
— Да как ты смеешь, коза белобрысая? — закричала баба Люба так звонко, что меня чуть не оглушило. — Я в жизни не соврала! Всё, что вижу, то и говорю.
— Точно? — мы с Ромкой спрашиваем у неё в один голос.
— И даже, как твою внучку каждый раз привозит к тебе на новой машине? — а вот это уже спрашиваю я.
— А ты выдра? — кричит баба Люба и замахивается тяпкой. — Да моя внученька — модель!
— Даже не сомневаюсь, — отвечаю и, хохоча, машу Ромке и уже бегу в сторону дома деда Семёна.
Ромка — парень неплохой. Но если бы не злые языки некоторых бабок, может быть, и дружили бы мы до сих пор. Но после того, как его Валюха прискакала ко мне на разборки, будто я хочу мужа из семьи увести, я перестала с ним общаться.
Ах да, вот и тот минус жизни в деревне. Я здесь считаюсь залежавшимся товаром. И для меня уготована судьба старой ведьмы, ну или той, которая разведёт кучу котов и будет ссориться с соседями, потому что они будут таскать их цыплят.
Подхожу ко двору деда Семёна и по привычке сразу же иду в дом. Никогда не было никаких конфузов. Тем более если дед Семён звал, значит, помощь нужна. А тут…
Толкаю дверь и громко говорю:
— Дед Семён, я пришла. Ты чего хотел? — спрашиваю, но вот дальнейшие слова застревают в горле на выдохе.
Посреди комнаты стоит ОН. Вот прям так, с большой буквы. Стоит боком и пытается намотать коротенькое полотенце, которое явно ему мало, на задницу.
Мать мою за кочерыжку! Да это же не задница, а кусок камня! И мне бы, как приличной девушке, отвернуться, но я и приличие сегодня явно пошли по разным дорогам. И это самое приличие меня пока не догнало.
— Надька, ты можешь отвернуться? — слышу рычащие нотки в голосе Лёхи, но отвечаю совершенно не то, что планировала.
— А тебе что, жалко? Я же просто смотрю. Не трогаю же!
Глава 5
Лёха зависает от моих слов. Можно было бы его на камеру щёлкнуть и потом ржать вечерами, но это в том случае, если бы мой мозг не затопили слюни! Так что трясём головой, как старый пёс Шарик, и продолжаем представление. Нужно же рассмотреть побольше!
— А тебе что, жалко? — повторяю я и сама не верю, что это сказала вслух.
Хотя почему это? Верю. Ещё как!
Лёха резко оборачивается, полотенце чуть ли не падает, но он успевает его подхватить и прикрыть стратегически важное место. Но я вижу… Мамочки, я вижу конец!
Нужно для приличия посмотреть Лёхе в глаза, и у меня с горем пополам получается. Глаза у него круглые, как два пятака, а лицо такое, будто я не просто на него пялюсь, а уже план захвата составила.
— Надька, ты совсем здесь одичала? — хрипло выдаёт он, а я замечаю, как дёргается кадык на шее и напрягаются мышцы! Боже, я хочу их потрогать! — Выйди, дай одеться нормально!
Чего? Мне выйти?! Я только начала всё подробно запоминать!
— Да чего я там не видела? — вместо возмущения пожимаю плечами, но всё‑таки отворачиваюсь к окну, чтобы не смущать… Ну или чтобы он не заметил, как я всё равно пялюсь на него.
Нужно будет сказать деду Семёну, что стёкла на окнах у него такие отражательные. И так детально передают всё.
Батюшки! Как я не охнула от увиденного, не представляю, но закашлялась и сразу же поймала хмурый Лёхин взгляд в отражении.
— Надюха, ты пялишься? — спрашивает Лёха, а голос его становится ещё ниже и опаснее.
Так, мурашки, брысь пошли, а рот открывайся и спасай нашу задницу.
— А помнишь, как вы в детстве с пацанами в речке голышом плескались? — спрашиваю я первое, что пришло на ум, и замечаю, как Лёха резко выравнивается, опять теряя полотенце. — Вы же вечно меня бесили с братом. Так что я честно подсматривала, а потом с девками в школе делилась впечатлениями.
— Ты обалдела? И я узнаю об этом сейчас? — рычит Лёха, натягивая джинсы.
— А что, я должна была вам с Димкой всё рассказать первым делом? — не могу сдержаться и прыскаю от смеха.
— Мы были детьми, Надька! — возмущается Лёха и тянется за футболкой. — А мне сейчас не двенадцать.
И тут я ловлю себя на мысли, что ещё раз бы посмотрела, как он машет полотенцем, надевает и снимает с себя всё.
— Вижу, — не могу удержаться от комментария, и тут же получаю в затылок скомканное полотенце.
— Ну всё, Смородина, ты допрыгалась! — слышу за спиной, и в следующий миг меня хватают за талию и дёргают назад.
Я взвизгиваю, пытаюсь вырваться, но Лёха только хохочет:
— А ну‑ка колись, что ещё делала, мелочь?
— Отпусти, медведь! — брыкаюсь, но без особого энтузиазма. — Дед Семён где? Или ты его тоже своей задницей и мышцами напугал?
— Так это ты испугалась и поэтому мне всё выдала? — не унимается Лёха.
Нужно придать себе грозный вид, ну или что‑то ещё сделать, но я вдруг, непонятно по какой причине, начинаю краснеть и смотрю в его глаза.
— Он на пасеке, мёд качает, — неожиданно отпускает меня Лёха и отступает на шаг. Теперь он полностью одет — в старые джинсы и растянутую футболку с каким‑то непонятным логотипом. — И если ты не прекратишь пялиться на меня, как на восьмое чудо света, я начну думать, что ты за мной следишь.
— Слежу я только за тем, чтобы ты не сломал что‑нибудь в доме деда Семёна, — парирую я и радуюсь тому, что речь моя не пропала. — Ты же известный разрушитель. Так что теперь моя прямая обязанность — не дать тебе разрушить окончательно нашу деревню.
— Это кто ещё разрушитель из нас, — хмыкает Лёха. — Мне бы припомнить, как чья‑то мелкая задница угнала табун лошадей.
— Ничего я не угоняла, — фыркаю я, а у самой тепло внутри разливается от воспоминаний. — Ладно, стриптизёр, можешь и дальше сидеть здесь, а я пошла. Деду Семёну помощь нужна. Мёд сам себя не выкачает.
— Твоя помощь? А ты ничего не перепутала? — поднимает бровь Лёха.
— Ты слишком долго прожил в городе, Сибиряков, — улыбаюсь я. — Он тебя испортил. А ещё ты забыл наши правила: кто первый схватил лопату — тот и прав. Так что я сейчас могу тебе продемонстрировать, как могу помогать.
— Нихрена не понял, но мне стало интересно, — хохотнул Лёха и сделал шаг ближе. — Пошли, покажешь, как ты в таком платьице будешь помогать деду с пасекой.
— Я‑то в платьице, Лёх, — хмыкаю и быстро иду на выход. Мне нужен воздух, чтобы перестать представлять его голым. — А вот ты свои бубенцы слишком обтянул.
О том, что он слишком пахнет гелем для душа, я промолчала. И не потому, что забыла, а потому что желание пакостить этому медведю городскому у меня в крови и не исчезло даже с годами.
Мы выходим из дома и сразу же направляемся в конец улицы, где у деда Семёна стоит пасека. Там же у него и вагончик небольшой есть, да цветов луговых вокруг полно. Не место, а благодать для пчёлок. Но первое, что происходит, Лёха спотыкается о корягу и чуть не падает лицом в траву.
— Аккуратнее, городской, — хихикаю я. — А то дед Семён решит, что ты не помогать приехал, а отдыхать.
— Да я тебя… — начинает Лёха, но тут мы видим деда Семёна: он стоит возле ульев в специальном костюме пчеловода и машет нам рукой.
— О, явились голубки! — басит дед. — Ну, кто готов к работе? А то мёд сам себя не откачает!
— Я готова! — поднимаю руку я, игнорируя первые слова деда Семёна.
— И я… — начинает говорить Лёха, но тут происходит то, чего даже я не ожидала.
Пчёлы из первого улья взмывают вверх и, покружившись, устремляются в нашу сторону.
— Не шевелитесь и не машите руками, — шиплю на Лёху, а сама понимаю, что пчёлы слишком быстро учуяли запах Лёхиного геля для душа.
