— Дальше он раскрылся. — Мишка щёлкнул пальцами. — Вот так, буквально за секунду. Датчики биоактивности по северу легли в течение первых минут, все разом. Дашка их выводила на общий экран, было видно, как фронт идёт от точки.
— Я думала, у меня сетка сыплется, — вставила Дашка. — Побежала смотреть логи, а там всё живое.
— Что живое? — не понял я.
— Фауна, Кость. Вся планета!
И вот тут до меня начало доходить.
«Монолит» стоит на планете, которую никто никогда не осваивал. Периметр здесь не декоративный. Два и одна десятая гравитации выращивают тварей под тонну весом, и я знал их по карточкам внутренней базы, куда нас загоняли на первом курсе. Триста с лишним видов, повадки, ареалы, схемы поведения при контакте. Одиночные охотники. Территориальные, злые и предсказуемые. К ограждению они не подходят, потому что их отучили. И сделали это максимально жёстко.
— Периметр атаковали через сорок минут после удара, — сказала Карина.
— Звери?
— Они...
— Сколько?
— Много, мы со счёта сбились, — сказал Лёха. — Но дело даже не в этом, а в том, как они шли.
Он замолчал, будто подбирал слова, и подбирал их долго.
— Сначала ударили в западные ворота, — сказал он наконец. — Особей тридцать, в лоб, по открытому. Их положили. Все посты стянули на запад, потому что там начиналось вторжение и потому что так положено. А через минуту с востока зашла основная масса, и их там было уже не тридцать. И зашла эта масса ровно в тот сектор, из которого людей увели минутой раньше.
— Совпадение? — предположил я.
— Второй раз то же самое. И третий. Но на третьей волне они прошли в открытую секцию, потому что мы её сами открыли, когда перебрасывали резерв. Кость, они читали наши перемещения. Они выманивали...
— И турели они не обходили, — сказал Мишка, — Первая волна ложится на подходе, её перемалывают. Вторая идёт по телам первой и выносит башню, пока та остывает от перегрева. У турели сорок секунд до перегрева. Они подставились, дали ей эти сорок секунд и влезли.
— И они не жрали, — тихо сказала Дашка.
Я повернул к ней голову.
— Что? — снова не понял я из-за резкой смены темы.
— Они никого не ели, Кость. Ни зверьё друг друга, ни наших. Убивали и шли дальше. Ни одна тварь не остановилась над телом, чтобы оторвать себе кусок плоти.
В медблоке снова стало тихо.
— ШОК держал периметр два часа, — сказал Михеев из угла.
Все обернулись. Он стоял в той же позе и не двинулся с места.
— Две роты, подготовленные площадки, перекрёстный огонь и полный боекомплект, — продолжил он ровно. — Два часа. Потом восточный сектор перестал отвечать, и через двадцать минут за ним лёг центральный. Отход к шлюзам мы начали, когда отступать было уже некуда.
По тому, как он это сказал, я понял, что за словами «мы начали отход» стоят фамилии, которые он помнит поимённо.
— База захвачена?
— Верхние уровни, ангары, оба шлюза, транспортная шахта, — перечислил Михеев. — Всё, что выше семнадцатого горизонта, не наше.
— Эвакуация?
— Частично. Три борта ушли с площадки до того, как накрыли ангары. Гражданский персонал, лаборатории, часть курсантов младших потоков... — Он помолчал. — Четвёртый не взлетел.
— А остальные?
— Все здесь, — сказала Карина. — Все, кто успел спуститься и закрыться.
Я попытался это представить и понял, что получается плохо. Тревога, ночь, тысячи человек в замкнутом объёме и твари, которые уже внутри.
— Сколько нас?
— Двести девятнадцать, — сказал Михеев. — Утром было двести двадцать один.
Он не стал объяснять, куда делись двое, а я не стал спрашивать.
— Шесть суток, — сказал Мишка. — Мы тут сидим шесть суток, Кость. Ты — семь.
— И что делаете?
— Ничего. — Мишка криво усмехнулся, и левый глаз у него снова поехал в сторону. — В этом и прелесть. Мы сидим. Жратвы тут на две жизни, вода в замкнутом цикле, реактор в норме, воздух свой. Хоть год живи. Это же командный центр военного крыла, здесь всё рассчитано на осаду.
— Наверх не пробовали?
— Пробовали, — сказал Лёха и поднял забинтованную кисть. — На вторые сутки. Пятнадцать человек, разведка до восемнадцатого горизонта. Вернулось девять.
— Они словно ждали, — добавила Карина. — Сидели в темноте на лестничных пролётах и ждали, пока мы откроем гермодверь.
— Свет? — спросил я.
— Держим минимум, — ответила Дашка. — Реактор тянет, но всё, что мы включаем наверху, они слышат. Вентиляция на треть. Насосы по графику. Любое движение по системам они читают как открытую книгу, поэтому мы стараемся не отсвечивать.
Я лежал в капсуле, смотрел на две тусклые секции над головой и наконец понял, что меня смущало с первой минуты.
Мы прятались. Двести девятнадцать человек в бронированном сердце военного крыла корпорации, с реактором, складами и арсеналом, боялись включить свет.
— А связь? — спросил я.
Вот тут они переглянулись по-настоящему.
— Связи нет, — сказал Михеев.
— Совсем?
— Передатчик работает. Мы бьём в сеть каждые шесть часов по всем протоколам, с кодом бедствия военного крыла. — Он оторвался от косяка и сделал два шага к капсуле, в свет. — Шесть суток, капитан. Двадцать четыре сеанса. Нам никто не ответил.
Я замолчал.
Друзья тоже притихли и смотрели на меня. Стояли вокруг капсулы и ждали, что я скажу, потому что больше ждать было не от кого, а сказать мне было нечего. Пауза тянулась, и никто её не нарушал.
Я повернул голову к Карине.
— Ты как?
Она пожала плечами и улыбнулась краем рта.
— Вроде нормально. Пока непонятно.
— Ясно.
Я не стал спрашивать дальше. Не здесь и не при всех.
«Каин. Колония восстановится?»
«Да».
«Сроки».
«Регенерация колонии запущена на вторые сутки цикла. Полное восстановление ресурса через двенадцать суток при нормальной нагрузке. Основные функции работают уже сейчас: интерфейс, зрение, коррекция, связь. Недоступен только турборежим и глубокая регенерация тканей».
«У нас нет двенадцати суток».
«Я знаю. Это не переговоры, это физика».
Я снова обвёл взглядом всех, кто стоял вокруг капсулы.
— Мне нужны данные, — сказал я, — Всё. Сводки с первого часа, журналы постов, записи с внешних и внутренних камер, спутник, показания датчиков. Без фильтра и без выжимок.
— Держи. — Дашка повела кистью, и в углу зрения развернулось окно доступа к внутреннему серверу.
Каин принял его молча и начал разбирать архив.
В отсеке опять стало тихо. Друзья не ушли, они просто стояли и ждали, пока я разбираюсь в ситуации.
Первым Каин вывел спутник.
Снимок был свежий, восьмичасовой давности, сделанный в узком окне, когда орбитальный аппарат проходил над северным полушарием. Я увидел свой квадрат сверху, с высоты, и сначала не понял, что смотрю на знакомую местность.
Леса не было. Не в смысле, что его снесло и образовалась равнина. Он исчез в том виде, каким я его помнил. Вместо тёмно-зелёного массива, который тянулся от базы до самого хребта, лежало белое полотно. Оно занимало почти весь кадр, километров пятнадцать в поперечнике, и края у него были неровные, рваные, с длинными языками, вытянутыми вдоль русел и распадков. Белое шло прямо по рельефу. Оно затекало в низины, поднималось по склонам, обтекало скальные выходы и снова смыкалось за ними. Под ним угадывались стволы, кроны, дорожные просеки, крыши дальних постов. Всё это осталось на месте, и всё это было под слоем, который сгладил контуры и превратил лес в сплошной мягкий ландшафт. Будто в этом месте прошла метель, которая не затронула другие участки планеты.
Я увеличил край пятна. Граница была живой, будто бахрома, и она уходила в темноту леса тонкими нитями, каждая по несколько десятков метров.
А в центре пятна стоял кокон.
Он вошёл в грунт носом и раскрылся. От точки удара расходились восемь лепестков, отогнутых наружу и вниз, каждый длиной с транспортный борт, с плавным изгибом и утолщением к основанию. Они лежали на земле, как лежат лепестки распустившейся лилии, и были того же белого цвета, только глянцевые, с влажным отблеском на солнце. Между ними поднималась центральная колонна, метров на восемьдесят, суженная к верхушке и раздвоенная на конце.
Из основания колонны во все стороны уходили жилы. Толстые у корня, в обхват, дальше сужающиеся в нитку. Они расползались по земле и терялись в белом покрове, и весь этот покров на пятнадцать километров вокруг был их продолжением.
Я смотрел на снимок и понимал, что смотрю не на упавший корабль, а на клумбу. Кто-то воткнул в планету семя, оно проросло, распустилось и теперь спокойно росло дальше, а всё, что раньше здесь жило, пошло ему на корень.
Каин прогнал сравнение с архивной съёмкой того же квадрата. Шесть суток назад пятно было четыре километра.
«Прирост два и одна десятая километра в сутки. Скорость снижается по мере удаления от центра», — высказал заключение он.
Я закрыл спутник и открыл внешние камеры.
Периметр снимали с четырёх уцелевших точек, и все четыре показывали примерно одно. Земля перед ограждением была завалена в несколько слоёв. Туши лежали вперемешку, обугленные, скрюченные, с оплавленными боками, некоторые прогорели до костей. Их жгли из огнемётных и плазменных установок, и жгли много, судя по тому, что чёрная полоса тянулась метров на двести в глубину.
А между тушами ходили живые.
Они были белыми, с той же матовой плёнкой, которую я видел на Полигоне-9, наросшей поверх шкуры, морды и глаз. Часть двигалась медленно, часть стояла неподвижно. Они не искали и не принюхивались, а просто занимали пространство, не зная, чем себя занять.
И среди них ходили люди.
Каин подсветил силуэты и дал приближение на одном. Боец ШОКа, в броне, без шлема, с оторванной левой рукой по локоть. Он стоял у обломка ограждения, повернувшись к базе, и не шевелился. Каин отсчитал по записи четыре минуты, за которые тот не сменил позу ни разу.
Потом он резко повернул голову. Синхронно с тремя тварями рядом. В одну секунду и в одну сторону.
Я перебрал остальные метки. Их было много. Я узнал двоих по нашивкам и одного по росту.
Внутренние камеры показывали базу.
От периметра остались куски. Западные ворота сорвало с направляющих и вывернуло наружу, секции ограждения лежали плашмя, турельные башни стояли обгоревшими скелетами, у двух развернуло стволы вверх. Северное крыло наземного корпуса обрушилось на два этажа и теперь выглядело как яма, наполненная строительным мусором. Часть стены осталась стоять, окна выбиты все до одного, изнутри тянуло копотью по фасаду.
От дальних складов до сих пор шёл дым. Тонкой струйкой, ровно вверх, шестые сутки подряд. Что там рвануло — не ясно.
Контейнерная площадка выглядела хуже всего. Её перепахали целиком. Тяжёлые контейнеры, которые кран берёт по одному, валялись раскрытыми, смятыми в гармошку, разорванными по сварке. Содержимое растащило по всей площадке и втоптало в грязь. Ящики, упаковка, техника, обшивка, чьё-то снаряжение. Всё это лежало в жиже, перемешанной гусеницами и лапами, а поверху, словно одеялом, накрывала белая корка.
Я прокрутил запись обратно, к первым часам, и посмотрел, что там творилось.
Они не искали в контейнерах еду. Они их вскрывали и выворачивали наизнанку, один за другим, методично, ряд за рядом, будто ищут что-то конкретное. Или методично уничтожают...
— Капец, — сказал я и с силой провёл ладонями по лицу.
Глава 2
Анализ ситуации
Сутки мне всё же пришлось пролежать.
Карина оказалась права насчёт бедра. Первый раз я встал через двенадцать часов, дошёл до переборки, взялся за поручень и понял, что дальше меня хватит метров на десять, а потом нога сложится. Мышца держала вес, но не держала нагрузку, а при двух и одной десятой G, это разные вещи.
— Ясно, значит, работаем головой, — пробормотал я и вернулся на место.
«Каин».
