«Даю».
И вот тут случилось то, чего я не понял.
Интерфейс изменился. Вместо привычных траекторий на теле Тохи проступила сетка. Десятки точек, подсвеченные разным цветом, с короткими подписями и векторами воздействия. Не уязвимые места в обычном смысле, не печень и не челюсть. Нервные узлы, сплетения, сосудистые пучки.
Тело сработало раньше, чем я успел подумать.
Два пальца в точку под ключицей, ребро ладони по боковой поверхности шеи, короткий тычок под нижнее ребро. Три касания, каждое почти без усилий, и ни одно из них не было ударом в том смысле, в каком я их понимал.
Однако Тоха сложился. Он осел на колени, потом на бок, глаза остались открытыми, но взгляд поплыл. Правая рука задёргалась.
В классе повисла мёртвая тишина.
Я стоял над ним и смотрел на собственные ладони.
«Каин. Что это было?»
«Дим-мак. Работа по нервным окончаниям и болевым точкам».
«Я этого не умею».
«Верно».
«Тогда откуда?»
«От Карины».
Я медленно поднял голову и уставился на подругу. Она стояла у стены, шагах в шести, и смотрела на меня не менее удивлённым взглядом.
«Объясни», — потребовал я.
«Пока наши колонии работали вместе, шёл обмен. Я не планировал брать у неё моторные схемы, они не относились к задаче. Но протокол обмена не избирателен: он передаёт всё, к чему получает доступ. Её колония хранила двигательные паттерны, наработанные за годы тренировок. Теперь они есть у меня».
«Ты забрал у неё навык?»
«Не забрал. Скопировал. У неё он никуда не делся».
Я стоял посреди класса над телом человека, которого вырубил приёмом, которому меня никто никогда не учил, и думал только об одном.
Он взял это, не спросив. Не потому, что решил обмануть, а потому, что не счёл нужным спрашивать про мелочь. И честно доложил, когда я задал вопрос. Всё как всегда. И именно это было самым скверным. Потому что я ничего не мог с этим сделать. А Каин с любой точки зрения выглядел правым.
Карина подошла, присела рядом с Тохой, проверила пульс, надавила пальцем куда-то под ухо. Парень судорожно вдохнул, и его взгляд начал собираться.
— Через минуту встанет, — сказала она, поднимаясь. — Кость...
— Знаю.
— Ничего ты не знаешь, — тихо ответила она. — Ты только что исполнил «замок дракона», а ему четыре года учатся.
— Потом, хорошо? — попросил я и повернулся к классу.
Тридцать человек смотрели на меня, и в этих взглядах было всё сразу.
— Слушайте сюда, — сказал я, — говорю один раз.
Тишина стояла такая, что слышно было, как на полу пыхтит Тоха.
— Дмитрий Шимохин был завербован корпорацией «Рудкофф» в девять лет. Его отобрали по конкурсу на Кермете и растили под биологическое окно, специально под нашу программу. Он пришёл сюда уже их человеком.
Я смотрел на тех двоих из его группы, что всё ещё стояли и косились на поверженного приятеля.
— Он два года жрал с вами из одной раздачи и два года сдавал вас. И когда я его вскрыл, он даже не пытался отпираться. Он сказал мне в лицо: жрал и сдавал, одно другому не мешает. Но куратора не назвал. Держался до конца, хороший был агент.
— Ты это придумал, — сказал один из них. Правда, в его голосе уже не было той уверенности, что минуту назад.
— Материалы на сервере, — развёл руками я. — Доступ открою всем. Читайте, проверяйте, ищите, где я соврал. Я не прошу верить мне на слово.
Я помолчал.
— А теперь про Исаева. Когда ударил кокон и завыла сирена, Димон бросился на полковника. Не на меня, хотя я стоял ближе и я был тем, кто его вёл. Я вошёл в турборежим и достал его на последнем шаге. И не успел. Полковник умер, я развалился, нас нашли через четыре часа.
Тоха уже сидел на полу, привалившись к ножке стола, и слушал.
— Я сжёг себе связки и колонию за человека, которого, по-вашему, убил из удобства, — сказал я. — Если кому-то этого мало, подходите после брифинга. Я приму любого...
Я снова развернул карту на всю стену, давая людям возможность переключиться на работу и реальную проблему. Больше я ничего не говорил и не объяснял.
Пауза вышла долгой.
— Чем их вообще берут? — спросил кто-то от дальней стены.
— Огнём, — ответила Марта. — Пуля их не останавливает, они регенерируют. На Полигоне мы жгли.
— А жар? — спросила Карина.
Все повернулись к ней.
— Нас спасла баня, — сказала она просто. — Высокая температура убивает бактерию. Мы все это знаем из курсов полевой медицины. Стерилизация кипячением, автоклавирование, всё это работает и с роем.
И вот тут поднялся один из механиков. Невысокий, кряжистый, с рыжей щетиной.
— Стоп. — Он зачем-то поднял руку. — Какая температура? Точные цифры есть?
— На Полигоне хорошо работал открытый огонь, — ответил Санёк. — Это примерно под тысячу градусов. Баня давала сто, сто десять, и работало это не сразу, а за несколько заходов по двадцать-тридцать минут.
Механик посмотрел на второго, худого и длинного, и они переглянулись так, как переглядываются люди, подумавшие об одном.
— Контур, — сказал длинный.
— Ага, — подтвердил рыжий и повернулся ко мне. — Тащ капитан, вы знаете, как на «Монолите» устроен обогрев?
— В общих чертах… — Я покрутил пальцами в воздухе.
— Замкнутый контур на сбрасываемом тепле реактора. Теплоноситель гоняется по всем горизонтам, в каждом помещении свой теплообменник. Штатно держит двадцать два градуса и режется ограничителями на сорока. — Он сделал паузу, — Но сам теплоноситель на выходе из реактора идёт под триста с лишним. Ограничители стоят на распределении, а не на источнике.
Я почувствовал, как класс подобрался.
— То есть? — спросил я, но не закончил, давая возможность дать развёрнутый ответ.
— То есть если снять ограничители и перенастроить распределение, мы загоним в теплообменники всё, что даёт реактор. По расчёту это двести сорок — двести шестьдесят градусов в помещении за полтора-два часа. — Он развёл руками. — Это автоклав, тащ капитан. При таких цифрах не выживает ничего. Ни бактерия, ни спора, ни плёнка.
В классе загудели.
— Что по секторам? — быстро спросил я.
— Контур разделён на ветки, каждая со своей запорной арматурой. Хоть весь горизонт, хоть отдельный узел. Мы можем выбирать, что варить.
— Значит, мы в безопасности?
— Мы сидим внизу и не суём туда нос. Гермозатворы выдержат, изоляция тоже. Потом ждём остывания и заходим. Может стать жарко, но не так, чтобы опасно для жизни и здоровья.
Я развернул карту и посмотрел на узлы с этой стороны.
Двести двенадцать неподвижных меток на перекрёстках. Каждая в помещении с теплообменником на стене.
Они шесть суток стояли в наших коридорах и считали, что мы заперты. А мы всё это время сидели на трубе, которая шла прямо к ним под ноги.
— Сколько нужно времени, чтобы реализовать проект? — спросил я.
— Расчёты, арматура, снятие ограничителей... — Рыжий почесал щетину. — Двое суток, если не мешать. И нужны руки. Много рук. Там арматуру крутить вручную, и, может, придётся кое-что переделать.
— Будут руки.
— Кость, — позвала Дашка.
Она сидела на столе, скрестив ноги, и весь предыдущий разговор молчала.
— У нас со связью что-то похожее.
— Говори.
— Мы с Мишкой и Шуриком двое суток ковыряли передатчик. — Она кивнула в сторону, и я впервые обратил внимание на парня рядом с ней.
Он сидел чуть позади, и я не сразу сообразил, что он из группы Димона. Тонкое лицо, светлые волосы, длинные ресницы, хоть сейчас на обложку модного журнала.
— Александр Шурыгин, — представился он и улыбнулся. — Хакер. Работал по сетям у Дмитрия.
Улыбка у него была спокойная и располагающая.
— Излагай, — сказал я.
— Передатчик исправен, — начал Шурик. — Проблема не в нём, а в том, что излучать нечем. Все внешние антенны были наверху, а сейчас там ничего нет. Мачту снесло в первые часы атаки, резервные выходы либо оборваны, либо забиты. Мы шесть суток били в кабель, который никуда не ведёт.
— Мы это выяснили только вчера, — вставила Дашка. — До этого думали, что нас глушат.
— И что решили?
Шурик подался вперёд.
— Антенну надо делать из того, что уже есть в земле. Силовые шины, арматура перекрытий, кабельные трассы, направляющие транспортной шахты. Всё это металл, и всё это связано между собой. Если правильно выбрать участок, запитать его и рассинхронизировать с землёй, он начнёт излучать. Плохо, грязно, узкой полосой, но начнёт. Можно попытаться подать сигнал бедствия.
— Дальность?
— Не знаю. Может, орбита, а может, и ничего.
— А приём?
— С приёмом проще, — снова включилась Дашка. — Приёмная часть работает и сейчас, ей хватает наводок. Мы уже ловим обрывки. Правда, всё это мусор, пустая несущая волна, но мы это ловим. Если соберём контур, приём подскочит сильно.
— Что для этого нужно?
— Руки, — сказал Шурик. — Дотянуть питание, разорвать перемычки в трёх точках и поставить развязку. Одна точка на двадцать втором, это наша зона. Вторая на девятнадцатом, тоже наша.
— А третья?
Шурик помолчал.
— Третья на шестнадцатом.
Я посмотрел на карту. Шестнадцатый горизонт лежал на этаж выше гермозатворов, за которыми мы сидели. И на нём горели три красные метки.
Глава 3
Чужой среди своих
Работа началась только через три часа. Пока всех собрали, пока довели до людей информацию. Затем выбрали специалистов и распределили между ними обязанности.
Двести девятнадцать человек, из них тридцать один улучшенный, сорок два бойца ШОКа, остальные — техники, инженеры и штабные. Радовало то, что раненых не было: медблок отработал всех в первые же сутки. Капсулы на «Монолите» ставили на ноги после таких повреждений, от которых на гражданке не откачивают. Так что руки нашлись.
Их развели по двум направлениям.
Рыжий механик, которого, как выяснилось, звали Тарас, забрал больше половины людей на тепловой контур. Работать пришлось по всем горизонтам от двадцать пятого до восемнадцатого: снимать ограничители, перебирать запорную арматуру, тянуть временные линии управления в обход штатной автоматики. Штурмовики таскали и держали, техники крутили, а улучшенные лезли туда, куда обычный человек при двух и одной десятой не сунется при всём желании.
Вторая группа ушла с Шуриком и Дашкой на связь. Там народу требовалось меньше, зато квалификации больше. Мишка с ними, разумеется. Он вцепился в эту антенну, как в собственную. Впрочем, я его прекрасно понимал. В нашей ситуации хотелось делать что угодно, лишь бы не сидеть.
Я прогулялся по горизонтам и посмотрел, как оно идёт.
На двадцать четвёртом трое штурмовиков вручную разжимали заклинившую задвижку на магистрали. Рычаг длиной в два метра, двое тянули, один подстраховывал. На двадцать втором сваривали обводную шину и теперь думали, как её врезать, чтобы не сливать весь контур. На двадцатом Тарас орал на кого-то за неправильный момент затяжки. Я невольно подумал: что за шесть суток эти люди впервые занялись делом и отдались этому полностью. Лишь бы не думать о том, что мы заперты.
