Очередь начинает двигаться партиями.
Людей из дальнего укрытия вызывают по десять. Они доходят до медпункта; Хомутов встречает их и возвращает посыльного с числом прибывших. Полуторка отвозит десяток к гавани, где Байда считает людей и размещает под навесом до следующего судна. Уходящий мотобот берёт только свою двадцатку, остальные получают место ожидания и срок следующей проверки, а не обещание немедленной посадки.
Между рубежами есть люди. У каждого рубежа есть фамилия. И главное — между рубежами теперь ходят обратно.
Это, если честно, не изобретение. Это самая обыкновенная схема, которую я в прошлой жизни видел на любом крупном аэродроме при любой массовой переброске, и там она называлась длинным скучным словом и была расписана в инструкции, которую никто не читал, потому что она работала сама собой.
Здесь она не работает сама собой. Здесь её приходится собирать из живых людей под дождём, и каждый винтик в ней — это человек, которого надо назвать по имени.
Лида находит меня около одиннадцати, когда очередь уже идёт ровно, а я стою у стола и переписываю расчёт набело.
Она садится на ящик рядом, вытягивает ноги и некоторое время просто молчит.
— Мальчик жив, — говорит она наконец. — Тот, с животом. Ушёл на тральщике. Гнатюк его положил у кормового закутка, головой к борту.
— Хорошо.
— Не хорошо, — говорит она. — Пятьдесят на пятьдесят. Но он хотя бы в тепле и на судне, а не на досках.
Мы сидим.
Дождь к ночи стал реже, но холоднее. Внизу, у трапа, горит один фонарь, прикрытый жестянкой сверху, и в его свете видно, как поднимается пар от людей.
— Иванов, — говорит Лида. — Я вас вчера кое о чём спрашивала.
Вот это неожиданно. Я успел совершенно забыть.
— Спрашивали.
— Я обещала проверить по лицу. — Она поворачивает голову. — По лицу не видно, вы за сегодня стали похожи на мешок. Так что спрошу словами. Написали?
— Написал.
— Что написал?
— Три строчки, — говорю я. — «Я жив. Я здесь. Писать мне пока трудно, но я напишу ещё».
— И?
— И не отправил.
— Почему?
Я достаю планшет, расстёгиваю его и показываю ей — не письмо, а конверт.
— Потому что я не знаю адреса.
Лида смотрит.
— Он же вот, — говорит она. — На конверте.
— На конверте обратный адрес отправителя, — говорю я. — Написан от руки, карандашом, и половина размокла ещё до меня. Я могу разобрать город и, кажется, улицу. А номер дома — нет.
— Внутри должен быть.
— Внутри — да, — говорю я. — Наверное.
И вот тут она понимает.
Я вижу, как понимает: у неё меняется выражение лица — не жалость, а что-то куда более неудобное, ближе к изумлению.
— Вы его так и не открыли, — говорит она.
— Нет.
— Иванов. Вы сегодня двенадцать часов воевали с интендантами за семнадцать носилок. Вы отняли у человека сундук. Вы стояли у весов и выкладывали свои портянки на всеобщее обозрение. И вы не можете открыть конверт.
— Не могу.
— Почему?
Я думаю, как ответить так, чтобы не соврать.
— Потому что пока я его не открыл, там всё ещё может быть что угодно, — говорю я. — А когда открою, там будет конкретный человек, который задаёт конкретные вопросы. И на них придётся отвечать конкретно. А у меня нет ответов.
— У вас есть три строчки.
— Три строчки — это не ответ. Это уведомление.
Лида долго молчит.
— Ладно, — говорит она. — Знаете что? Оставьте пока.
— Что, серьёзно?
— Серьёзно, — говорит она. — Я вчера была умная и посоветовала вам написать. Вы написали. Дальше должно идти «и отправить», и я должна сейчас на вас надавить. А я не буду.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
