Командир бомбардировщика - 7
Сергей Сорокин
Командир бомбардировщика #7
Пятьдесят пять лет, тридцать лет в небе и последний боевой вылет. Подбитый ракетой, командир стратегического бомбардировщика Павел Иванов спасает экипаж и направляет горящую машину в цель. Но вместо смерти приходит новое падение — уже в чужом молодом теле, за штурвалом израненного самолёта над Балтикой августа 1941 года.
У Павла есть опыт лётчика XXI века, но нет ни привычных приборов, ни надёжной техники, ни права объяснить, откуда он знает будущее этой войны. Вокруг — отступление, разбитые машины, люди на пределе сил и экипаж, который ещё только должен поверить своему командиру. А впереди — приказ, звучащий почти безумием: поднять тяжёлый бомбардировщик и идти на Берлин.
Чтобы выжить, Павлу придётся заново освоить старое небо, вернуть в строй обречённую машину и научиться принимать решения, где цена ошибки — четыре жизни. Здесь не будет лёгких чудес. Только мастерство, ответственность и железная воля человека, который уже однажды выбрал не себя.
Сергей Сорокин
Командир бомбардировщика - 7
Глава 1
— Ничего у вас лишнего, — говорит Плешаков. — Я всё облазил. У вас в хвосте лежат две струбцины ещё с Кагула, это восемь кило, и я их сниму. Остальное — по делу.
— Тогда я иду с этим и буду аккуратен на взлёте.
— Вот именно. — Плешаков подчёркивает что-то в бумаге. — И имейте в виду: у вас полоса раскисшая, разбег длиннее, и хвост у вас тяжелее обычного. Не тяните её раньше времени, она вас не простит.
— Плешаков.
— Что?
— Вы мне это уже третий раз говорите.
— И четвёртый скажу, — отвечает он невозмутимо. — Я вам это буду говорить, пока вы один раз не поднимете её раньше и не испугаетесь. После этого перестану.
Он возвращается к бумаге.
— А по остальным? — спрашиваю.
— По остальным нормально, — говорит Плешаков. — По вам, по Рябову и по восьмому. А вот четвёртый борт у меня с перегрузом на девяносто килограммов.
— Чем?
Плешаков молча показывает карандашом.
У четвёртого борта местной группы, не того, который Полетаев оставил на воде, стоит лейтенант Гуров с наземным мотористом, и между ними на земле — большой деревянный ящик и автомобильная камера, свёрнутая восьмёркой.
— Здравствуйте, — говорю я.
— Здравия желаю.
— Что за ящик?
Гуров смотрит на меня, потом на Плешакова, потом опять на меня, и по лицу видно, что этот разговор у него сегодня не первый.
— Инструмент, товарищ старший лейтенант.
— Какой инструмент?
— Всякий. Ключи, ножовка, свёрла. Домкратик малый.
— Камера зачем?
— Камера... — Он мнётся. — На всякий случай.
— Гуров.
— В сентябре мы трое суток на запасной сидели, — говорит он быстро, будто боится, что перебьют. — Трое суток. Прилетели — там поле, две землянки и старшина. Ничего нет. Мы колесо спустили при посадке, и всё, стоим. Пока из полка добрались, пока то, пока сё. Я тогда на этот ящик сменял свои часы.
Он замолкает.
Плешаков стоит рядом и молчит.
И я понимаю, что это тот момент, когда очень легко всё испортить.
Потому что формально всё просто: девяносто килограммов — это почти лишняя сотка, и лишняя сотка в горловине лучше, чем ящик с ключами. Формально надо сказать: снять, и точка.
И он снимет.
А через неделю поставит обратно и не скажет.
— Плешаков.
— Я.
— Покажите расчёт.
Плешаков подходит с бумагой.
— Вот. — Он показывает Гурову. — Вот твоя масса. Вот твой запас топлива на маршрут с запасной площадкой и получасом ожидания. Вот бомбы. Вот твои девяносто.
— Я понимаю, что девяносто, — говорит Гуров. — Я не первый год.
— Ты дальше смотри. — Плешаков водит карандашом. — Твои девяносто лежат где? В хвостовой части, у люка. Не в центре. Ты мне центровку тянешь назад на столько-то. И у тебя на взлёте с этой полосы, которая после дождя, машина пойдёт по-другому. Ты в прошлый раз на взлёте её как держал?
Гуров молчит.
— Как держал? — повторяет Плешаков.
— Тяжело шла, — признаёт Гуров. — Я думал, полоса.
— Полоса и ящик.
Пауза.
— Товарищ старший лейтенант, — говорит Гуров, обращаясь ко мне, потому что с Плешаковым спорить бесполезно. — А если я его вперёд переложу?
— Тогда ты его в бомболюк положишь, — говорит Плешаков. — Или мне на колени.
Я подхожу к ящику и поднимаю крышку.
Внутри всё аккуратно. Ключи в тряпичных карманах, свёрла в жестянке из-под леденцов, ножовка обёрнута промасленной бумагой. Человек этот ящик любит.
— Гуров.
— Я.
— Что вы боитесь потерять?
Он не понимает вопроса.
— В каком смысле?
— В прямом. Вы боитесь снова сидеть трое суток на запасной? Или боитесь, что если снимете ящик, то через неделю его не найдёте?
Гуров открывает рот и закрывает.
— И то, и то, — говорит он наконец.
— Вот. — Я опускаю крышку. — Первое я вам решить не могу. Может, вы опять сядете на запасную, и там опять не будет ничего. Война. А второе я вам решу за десять минут.
— Как?
— Берите ящик.
Я нагибаюсь, подхватываю грязную камеру и зажимаю под мышкой. Гуров берёт ящик за обе ручки; идём к кладовой вместе.
Кладовая — землянка с двойным накатом, в которой сухо, потому что Сотников следит за этим больше, чем за собственным здоровьем. Там стоят стеллажи из ящичной доски, и на каждой полке бирки.
— Сотников.
— Здесь.
— Место на четвёртой полке есть?
— Есть. — Он смотрит на ящик в руках у Гурова и на камеру у меня под мышкой. — А это чьё?
— Это лейтенанта Гурова, борт четвёртый. Сдаёт на хранение на время боевой работы.
Сотников берёт свою тетрадь.
— Опись нужна.
— Составим.
И мы составляем.
Это занимает не десять минут, а сорок, потому что Сотников — человек основательный и требует, чтобы записали не «инструмент», а по позициям. Гуров сначала злится, потом втягивается и начинает диктовать сам, а его механик вспоминает, что там ещё и напильник.
— «Ключи гаечные разные, двенадцать», — пишет Сотников. — «Ножовка по металлу с полотном, одна». Полотно запасное есть?
— Два.
— «Полотно запасное, два».
Когда опись готова, Сотников отрывает от тетради второй лист и подаёт Гурову.
