— По ориентиру.
Он развёл это к вечеру.
Он взял на карте всё, что не могло сдвинуться: угол кладбищенской ограды, каменный столб от старых ворот, излом канавы. Промерил шагами расстояния на местности, потом промерил их на карте по масштабу и сел считать.
— Вот, — сказал он, когда я пришёл. — Смотрите. По карте от угла ограды до столба сто восемьдесят. По земле — двести пять. И так же на втором промере: на карте короче, чем на земле, и всё время примерно на одну десятую.
— Значит, у них ошибка в масштабе?
— Значит, у них вся эта накладка ставилась не по инструменту, а прикидкой. И чем дальше от ограды, тем больше уезжает. У первой мины это дало полтора метра, и я её нашёл, потому что искал широко. У второго знака это даёт уже метров двадцать пять. А я его квадратом в пятнадцать перекрыл.
— То есть она там может быть?
— Может. — Рябцев положил карандаш. — А может и не быть. Я завтра пройду смещённый квадрат, и тогда скажу одно из двух: или знак верный со смещением, или поле изменилось. Но, товарищ младший лейтенант, я вас прошу: пока я не скажу, ни одного человека на это поле.
Назавтра он прошёл смещённый квадрат и нашёл лунку.
Пустую, аккуратную, с примятыми краями, и рядом — вытоптанное место и выброшенную деревяшку от укупорки. Мину оттуда сняли сами немцы, и сняли недавно, судя по тому, что лунку ещё не заплыло.
Вот тогда мы и сделали схему.
Я нарочно не стал перерисовывать немецкую карту. Мы взяли лист, положили рядом и перенесли на него только два вида сведений, и перенесли по-разному.
Всё, что мы проверили ногами, Рябцев обвёл сплошной линией и подписал: «осмотрено, дата, кем». Этого вышло мало — узкая полоса вдоль края поля от ограды до сосны, двести с чем-то метров, одна снятая мина и одна пустая лунка.
Всё остальное он нанёс пунктиром и подписал сверху крупно: «по немецкой карте, не проверено, расхождение промеров достигает 15%; привязку уточнять на каждом участке».
— И ещё вот что, — сказал он и внизу приписал третью строчку: «Обнаружены следы снятия одной мины после составления карты. Когда снята — не установлено».
— Зачем это?
— Затем, что через неделю кто-нибудь возьмёт эту нашу схему и решит, что она уже наша и оттого верная, — сказал Рябцев. — А эта строчка ему напомнит, что немец там ходит и переставляет.
Пользу этой строчки я увидел в тот же день.
К вечеру в деревню пришёл разведвзвод — им ставили задачу на сухой рубеж, и старший, сержант Бабенко, зашёл к нам за сведениями. Он был из тех, кто всё схватывает быстро и оттого иногда схватывает не то.
Он постоял над схемой минуту и сразу повёл пальцем.
— Хорошо, — сказал он. — Значит, мы идём вот отсюда, по вашей проверенной полосе, а дальше вот так, срезаем вот здесь угол — тут у вас пунктиром пусто — и выходим прямо к тому кусту. Экономия — километр и полчаса.
— Не срезаете, — сказал я.
— Так тут же пусто.
— Тут пусто на немецкой бумаге, которую рисовал неизвестно кто прикидкой на глаз и в которую после этого сами немцы полезли и что-то оттуда сняли. — Я взял карандаш и постучал по подписи. — Вот это читайте. Проверено — двести метров вдоль края. Остальное — не проверено.
Бабенко прищурился.
— Товарищ младший лейтенант, а какой мне тогда от вашей карты прок? Если ей верить нельзя.
Вопрос был правильный, и я порадовался, что он его задал вслух, а не подумал про себя.
— Прок вот здесь, — сказал я, закрывая ладонью непроверенную часть. — Вы теперь знаете, что перед вами мины. На нашем краю их ставили по бровкам канав. Вот двести метров, которые мы прошли щупом: есть откуда начать. Только и здесь ночью по вешкам, за сапёром. Это ещё не проход для роты.
— А остальное?
— А остальное вам придётся заработать так же, как эти двести метров. Щупом.
Бабенко ещё раз провёл ногтем вдоль сплошной линии, потом убрал руку от схемы. Он ушёл недовольный, но ушёл, и, насколько я знаю, той ночью его люди шли именно по проверенной полосе и угол не срезали.
А рапорт я писал через два дня, и вот тут вышла история, из-за которой у нас с Седовым всё и переменилось.
Батальонный черновик принёс Дроздов, адъютант старший, — человек аккуратный, вечно с двумя карандашами в кармане, и с тем особым выражением лица, какое бывает у людей, которым надо сдать бумагу к сроку.
— Товарищ младший лейтенант, вот описание действий у дамбы. Посмотрите свою часть, если есть замечания — сегодня, завтра уходит.
Я стал читать.
Написано было гладко. Всё было по порядку: обнаружение колышков с отметками уровня; вывод жителей на высоту малыми группами; открытие старого сброса силами местных рабочих под руководством мельника при прикрытии; отход рабочих и сапёрной группы; немецкий подрыв повреждённой части плотины, встреченный при уже пониженном уровне.
Я прочитал это дважды и понял, чего в нём нет.
В нём не было середины.
Между «открытием сброса» и «отходом» стоял промежуток в полтора часа, и в эти полтора часа рабочие у затвора и сапёры внизу были живы только потому, что на гребне над низиной сидел взвод Седова и не пускал туда немцев. Про гребень в бумаге была одна строчка: «фланг обеспечивался». Кем обеспечивался, сколько времени, чем это кончилось — не было.
— Дроздов, — сказал я. — Тут пропущено.
— Где?
— Вот здесь. Гребень.
Он посмотрел, куда я показывал, и пожал плечами:
— Так там же написано: фланг обеспечивался.
— Написано. — Я взял его карандаш. — Только из этой бумаги выходит, что сброс открыли мы и ушли мы, а фланг как-то сам обеспечился. А было так: если бы гребень не держали, немецкая группа вышла бы по канаве вот сюда, к затвору, и рабочие бы его не открыли. Не «им было бы труднее», а не открыли бы вовсе, потому что они там стояли открыто, на виду, двое с ломом.
— Товарищ младший лейтенант, — сказал Дроздов терпеливо, — я понимаю. Но у меня формат. У меня на всё про всё лист. Если я начну расписывать, кто кого прикрывал, у меня выйдет не донесение, а повесть.
— Тогда вычеркните что-нибудь моё.
Он поднял брови.
— В смысле?
— В прямом. — Я положил карандаш. — У меня тут три строки про то, как мы выводили жителей. Оставьте одну. А освободившееся место отдайте гребню. Мне это будет стоить двух строк, а взводу Седова — всей его работы.
Дроздов помолчал, потом достал второй карандаш и придвинул лист.
— Диктуйте, — сказал он. — Только коротко.
Мы вписали: удержание гребня над низиной силами такого-то взвода; отражена попытка обхода по канаве; участок оставлен после вывода рабочих, сапёров и наблюдателей. И тут я остановился.
— Время, — сказал я. — Время он назовёт сам. Мне его память тут ни к чему, у него своя. И подпись его нужна, а не моя.
— Это дольше.
— Это правильнее.
Седова я нашёл у него в землянке — низкой, сырой, с двумя нарами и с печуркой из ведра. Он спал одетым и проснулся сразу, как просыпаются на второй неделе.
Я объяснил, зачем пришёл, и положил перед ним лист.
Он прочитал раз. Потом второй.
И сделал не то, чего я ждал. Он не сказал спасибо. Он взял карандаш и стал проверять.
— «Отражена попытка обхода», — прочитал он вслух. — Гринёв, а сколько их было?
— Ты мне сам говорил: до взвода.
— Я говорил «до взвода», потому что я их считал в сумерках и по вспышкам. Может, их было тридцать, а может, пятнадцать. — Он зачеркнул и написал сверху. — Ставь «группа до взвода, численность точно не установлена».
— Это тебе же хуже.
— Это мне же вернее, — сказал Седов. — Я не хочу через полгода объяснять, куда делся мой разбитый немецкий взвод, которого никто, кроме меня, не видел.
Потом он дошёл до времени и достал свою записную книжку. Рядом стояли два донесения, между ними — двадцать минут.
— Это ещё от шлюза, — сказал он, указывая на первое. — А здесь Дьячков пришёл сам, с двумя наблюдателями. По этому и ставь окончание прикрытия. Повозки у нас накануне прошли, в пятнадцать сорок; их сюда не мешай.
Я переписал время из его книжки, и Седов проверил строку прежде, чем дать её на подпись.
И вот тут я сделал то, из-за чего, я думаю, всё и получилось.
— Михаил, — сказал я. — Ещё одно. Низину мы всё равно не спасли. Окопы по нижнему краю залило, и погреба в трёх домах залило, и дорогу размыло. Я это впишу отдельной строкой, в тот же абзац.
Он поднял на меня глаза.
— Зачем?
— Затем, что если написать только про удержанный гребень, получится, что мы всё сохранили. А через неделю кто-нибудь придёт на этот рубеж и обнаружит, что нижних окопов нет. И тогда решат, что мы приукрасили и всё остальное.
Седов подумал.
— Пиши, — сказал он. — И про окопы, и что я их занять обратно не могу, пока не просохнет.
Он подписал.
А через день пришёл ко мне сам — и пришёл не с благодарностью.
Он пришёл под вечер, с полевой сумкой, отодвинул с моего стола котелок и развернул лист.
— Смотри, — сказал он без предисловия. — Это мой участок.
На листе была его позиция — не парадная, а такая, какой она была: две огневые точки на скате, резерв за перегибом, ход сообщения и связь.
— Вот тут, — он показал карандашом на промежуток между его левым флангом и моим правым, — у меня дыра. Метров полтораста. У меня их не закрыть, у меня после двух суток на гребне двое заболели и одного увезли. Я туда пускаю патруль раз в час, и всё.
Я смотрел на лист и понимал, что месяц назад он бы мне этого не показал.
Месяц назад мы с ним соревновались — не вслух, но всерьёз: кто раньше доложит, кто меньше потеряет, кого начальство спросит первым. И в этом соревновании показать сопернику дыру в собственной обороне — значит вручить ему готовое замечание, которое он при случае обронит при комбате: у соседа, мол, полтораста метров пустые.
— Почему сейчас показываешь? — спросил я прямо.
Седов усмехнулся.
— Потому что ты в рапорте не побоялся написать, что низину мы потеряли, — сказал он. — Значит, ты и это не станешь подавать как мою слабость. Если ошибусь — сам виноват.
Мы взяли наблюдателя и пошли смотреть промежуток вдвоём, пока было светло.
Дыра оказалась хуже, чем на бумаге. Между нашими флангами шла лощина, поросшая ольшаником, и по ней можно было выйти чуть не к самой деревне, и самое неприятное было в том, что с обеих сторон эту лощину было видно плохо: у него её закрывал перегиб, у меня — кладбищенская ограда.
— Наблюдателя сюда, — сказал я. — Вон на тот бугор, за оградой. Оттуда и твой перегиб виден, и моя сторона.
— Чей наблюдатель?
— Мой. А смотрит за общим. И докладывает обоим.
Мельников на следующее утро с двумя бойцами сделал в ограде проход — не пролом, а аккуратный лаз в том месте, где кладка уже осыпалась, и заложил его снаружи камнями так, что со стороны поля это была по-прежнему стена.
Седов присел перед лазом и проверил рукой край кладки.
— Сколько времени резерву выигрываем? — спросил он.
— Больше двух минут, — сказал Мельников, не отрываясь от работы. — Если по лощине полезут, вашему резерву надо будет попасть на наш участок. В обход через деревню — это семьсот метров и три минуты. Через лаз — сорок секунд.
Вечером мы прошли этот промежуток втроём — я, Седов и его связной, — и прошли нарочно так, как ходит связной обычно.
И на середине я остановился.
— Стой. Вот здесь ты как ходишь?
— Так и хожу, — сказал связной. — Вот по этой тропке, мимо куста, и на бугор.
Глава 5
