— Потому что по ней стреляли, — сказал Гордеев, не оборачиваясь. — И потому что её месяц не смотрели. Немец её тоже, видать, добивал.
Когда набили и залили, Гордеев велел проехать ещё двести метров вперёд и назад, потом опять слез и потрогал.
— Тёплая, — сказал он. — Но тёплая, а не горячая. Разница есть?
— Есть, — сказал Жаров.
— Вот и запомните на всю жизнь.
Стреляли мы один раз.
Вера выбрала направление сама и согласовала его так, что на это ушло больше времени, чем на сам выстрел: на юго-запад, в пустой отвал за карьером, где нет ни наших, ни жилья, и куда она полчаса назад посылала человека посмотреть глазами.
— Всем, кто не в башне, — уйти на сорок шагов и не стоять у борта, — объявила она. — Тимохин, тебя это тоже касается. Уши открыть, рот открыть.
— Чего открыть? — не понял Тимохин.
— Рот, — сказала Вера. — Барабанные перепонки пожалей.
Выстрел ударил коротко и зло, и по броне пошла волна, и в связном вагоне что-то упало. Отдача, откат, накат — Вера следила за этим сбоку, оставив за казёнником свободное место, и лишь после возвращения ствола подошла осмотреть затвор и что-то говорила мастеру вполголоса.
— Ну? — спросил я.
— Работает, — сказала она. — Один выстрел — это один выстрел, Гринёв. Это не значит, что она выдержит двадцать. Это значит, что она не разорвалась на первом, и я теперь знаю, как она себя ведёт.
Гордеев подошёл ко мне, когда состав уже загнали обратно на второй путь.
— Значит, так, — сказал он. — Я вам скажу при всех, а вы запишите.
Люди подтянулись. Стояли — человек двадцать: мои, железнодорожники, Жаров с Тимохиным, Вера у борта.
Глава 4
— Машина ваша годна на один рейс, — сказал Гордеев. — В ту сторону и обратно, по тому пути, который вы назвали, и не быстрее двадцати пяти. Букса под наблюдением: через каждую остановку — трогать рукой. Если пойдёт запах — стоять, и не спорить со мной, потому что вторично спорить я не стану. После возвращения — в депо, в ремонт, и до ремонта я на ней ездить не разрешаю никому и ни для какой надобности.
— А если она понадобится? — спросил кто-то из наших.
— А если она понадобится, — сказал Гордеев, — то придёте ко мне и скажете. И я, может быть, разрешу, а может быть, нет. И это будет моё слово, а не ваше.
— Записал, — сказал я. — Осипов, передашь в штаб полка дословно. И добавь, что я эти ограничения принимаю и беру под свою ответственность.
Осипов ушёл к аппарату и вернулся через двадцать минут.
— Разрешили, — сказал он. — Дословно так: рейс разрешён, задача — не допустить подрыва моста, ограничения мастера соблюдать, при невозможности движения состав не бросать, доложить. И ещё подполковник сказал... — Осипов помялся.
— Говори.
— Он сказал: «Передай Гринёву, что если он мне привезёт назад паровоз без людей, я его не похвалю».
— Понятно, — сказал я. — Мельников!
Мельников подошёл — он как раз шёл ко мне сам, с бумажкой.
— Сколько людей я забираю?
— Из нашей роты по твоему расчёту — двадцать шесть, — сказал он. — Я тебе тут посчитал, что остаётся. В ближайшей смене остаётся тридцать один; остальные распределены между путями, резервом и отдыхом, из этой смены девять на постах по периметру, шесть у депо с пленными, остальные резерв и смена. Охрану пленных я не трону: в отсеке и мастерской сорок семь человек, и там Седовские тоже ходят кругами.
— Стрелки?
— Стрелки я поставил своих, по двое. Начальник станции сначала кричал, что это его дело, потом согласился, что ночью на его дело смотреть некому.
— Хорошо.
— Не совсем, — сказал Мельников. — Ты у меня забираешь Осипова.
— Забираю.
— Значит, у меня на станции связь остаётся на Пахомове, а Пахомов у меня не мастер. Я его посажу на аппарат и не дам никуда ходить. Если у тебя там линия пропадёт — ты знай, что это, скорее всего, не он бросил, а просто он не умеет искать обрыв.
— Принял.
Второй вагон мы чистили сами.
Начали ещё с вечера, пока Рябцев сидел в котельном и к машине нельзя было подступиться, а доделали уже после испытания. И чистили его те, кому потом в нём сидеть, — я это сказал вслух, и это оказалось важно, потому что работа сразу пошла иначе.
Немцы держали там что-то вроде дежурного помещения: лавки вдоль бортов, стол на кронштейне, печка. Во время боя внутри рвануло гранатой — не нашей, их же, потому что кто-то из них бросил её уходя, — и вагон был засыпан осколками стекла, обрывками тряпья и чем-то ещё, что в темноте было лучше не разглядывать.
— Значит, так, — сказал я. — Сначала опасное. Всё стеклянное, всё острое, всё железное с краями — за борт, в отдельную кучу. Потом чужое.
— Чужое куда? — спросил Тимохин.
— Чужое в угол, в мешок, и мешок я потом сдам. Не растаскивать.
— А если там...
— Тимохин.
— Понял, — сказал Тимохин.
Работали минут сорок. Выгребли стекло, вытащили две развороченные лавки, отодрали от стены обгорелую занавеску. Под лавкой нашли ранец, в ранце — бритву, письма и фотографию женщины с двумя детьми, и Юдин принёс это мне на вытянутой руке, не разбирая содержимого.
— Всё в мешок, — сказал я. — Мешок помечен, сдадим утром.
Зато проход к двери освободили весь, и я велел его больше ничем не занимать: если по нам попадут, из этого железного ящика должен быть выход, а не очередь.
И когда всё это сделали, вагон вдруг оказался — комнатой.
Тёплой, потому что печку затопили обломками тех же лавок. Сухой. С лавками вдоль бортов, на которых можно сидеть. Со столом, который Жаров тут же поправил, потому что у него кронштейн был выворочен, и он не мог пройти мимо кривой вещи.
Кухня подъехала в первом часу, и подъехала удачно: подводчики увидели свободный проход и подали котлы прямо к двери, без давки и без этого вечного «дай сюда, мне на пост».
— Едим сменами, — объявил Мельников. — Первая — те, кто идёт в рейс. Вторая — постовые, их сменяют и они едят вторыми, и им оставлено. Кто полезет вперёд очереди — будет есть последним и холодное.
Это была старая наша формула, и она действовала.
Я сидел на лавке у стены с котелком и в первый раз за сутки почувствовал, что у меня спина разгибается.
Вокруг ели человек двенадцать. Гудела печка. Осипов возился со своим аппаратом в углу и одновременно жевал. Где-то за стеной, в паровозе, слышно было, как переговариваются железнодорожники.
Тимохин снял сапоги и поставил их сушиться — прислонив голенищами прямо к тёплому листу у печки.
— Эй, — сказал старый кочегар.
Кочегара звали Емельян Саввич, и он был ещё старше Гордеева, и весь вечер ходил в своей брезентовой куртке с обгорелым рукавом. Он сидел на ящике у двери.
— Эй, ремонтник. Ты сапоги-то убери оттуда.
— Так сохнут же, — сказал Тимохин.
— Они у тебя не сохнут, они у тебя варятся. — Емельян Саввич встал, подошёл, взял оба сапога и переставил их. — Вот сюда. На полшага дальше и боком.
— А какая разница?
— Такая, что кожа от железа коробится, — сказал старик. — Она сожмётся, и ты в них ногу не всунешь. Или всунешь, а через час у тебя мозоль, а тебе бежать. Суши на расстоянии. Тепло должно доходить, а не жарить.
Тимохин посмотрел на сапоги на новом месте с сомнением, но не полез их двигать обратно.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что.
Тимохин помолчал, потом спросил — и я по его лицу видел, что он собирался с духом:
— Емельян Саввич, а вот вы... вы по звуку слышите, что там у него внутри?
— Слышу.
— А как?
Старик пожевал губами.
— А вот сейчас послушай, — сказал он. — Иди сюда, к двери. Слышишь?
Из-за стенки шёл ровный, глухой и какой-то домашний гул — так гудит печь в избе, когда тяга хорошая.
— Слышу.
— Вот это он дышит спокойно. — Емельян Саввич поднял палец. — А теперь помолчи и слушай дальше. Слышишь, как вода шумит, когда инжектор берёт? Такое... шшшш. Это хорошо, это он пьёт. А вот если он вместо этого начнёт кашлять — вот так, отрывками, — значит, воздух пошёл, значит, где-то сосёт, и надо смотреть.
— А если он молчит?
— Ты умный, — сказал старик одобрительно. — Если он молчит там, где должен шуметь, — это хуже всего. Это либо не работает, либо человек не включил.
— А я могу научиться?
— За ночь нет, — сказал Емельян Саввич спокойно. — За ночь ты можешь научиться одному: слышать, когда изменилось. Ты сейчас сиди и запоминай, как оно сейчас. И если через два часа станет иначе — скажи. Не мне, а Тихону Ильичу. И не говори, что сломалось. Скажи: было так, а стало эдак.
Тимохин сунул ноги в сапоги, не затягивая, дошёл до двери и сел на ящик рядом со стариком. Сквозило по щиколоткам; он подтянул ноги и всерьёз стал слушать.
Я смотрел на него и думал, что вот так, наверное, оно и передаётся: не приказом, не курсами, а тем, что старик из другого ведомства объяснил мальчишке на понятном ему звуке.
Зимина появилась около часа, и это было в её манере — возникнуть там, где не ждали, и без всякого «разрешите».
Она влезла в вагон со своим кофром, встала в дверях, огляделась, и по лицу у неё было видно, что она уже выбрала кадр.
— Товарищ старший лейтенант.
— Анна Владимировна.
— Я не буду просить построиться, — сказала она. — Я знаю, что вы скажете.
— И что я скажу?
— Что вы под звонницей уже стояли, — сказала Зимина. — Вы мне это однажды сказали, и я с тех пор так и не научилась это забывать.
В вагоне засмеялись — хотя никто, кроме нас двоих, не понял.
Она поставила кофр на лавку и обратилась ко всем — громко, но без нажима:
— Товарищи, я сейчас сниму. Объясняю сразу, чтобы потом не было обид. Я снимаю для фронтового листка, это значит, что карточка может попасть в газету, и её увидят чужие люди. Кто не хочет в газету — скажите, я вас не буду ставить в кадр или сниму отдельно. Кому нужна карточка домой — тоже скажите, я сделаю отдельно и отдам вам на руки. Это не одно и то же, и я никого не обманываю.
Пауза была секунды три, а потом сразу двое сказали, что домой хотят.
Третьим поднял руку Астахов, немолодой боец из пополнения, тихий и очень аккуратный.
— Мне бы только домой, — сказал он. — В газету не надо.
— Почему? — не удержался Тимохин.
Астахов посмотрел на него.
— У меня жена в Харькове осталась, — сказал он ровно. — Под немцем. Если карточка в газету попадёт, мало ли.
Стало тихо. Зимина кивнула, будто это была самая обыкновенная вещь на свете.
— Вас — отдельно, — сказала она. — И я вам её отдам в руки, из рук в руки, и негатив пометим.
Она закрыла светомаскировочные шторы, укрепила аппарат и предупредила про вспышку: во время снимка не двигаться. Несколько кадров заняли минут десять; после каждой вспышки она ждала, пока дым уйдёт к вытяжке.
