— Автобус, — сказал он. — Я в нём ехал.
Он сказал это спокойно, и от этого спокойствия у меня по спине пошёл холод.
— Стась, — сказала Зося, присев рядом с ним. — Ты уверен? Ты его отсюда, сверху, никогда не видел.
— Он длинный, — сказал мальчик. — И крыша светлая. Нас с бугра вниз к нему вели, я крышу видел. Он такой и был.
Лейтенант убрал карандаш. Этого сходства было мало, чтобы узнавание считать доказанным, но достаточно, чтобы расспросить утром отдельно от снимка.
Он ещё постоял, разглядывая, и добавил то, ради чего, как я потом понял, он сюда и пришёл:
— Там дети.
— Где?
— В автобусе, — сказал Стась. — Там только дети. Нас туда посадили, а мамки шли пешком. Мамки сзади шли.
Он повернулся ко мне — первый раз за всё это время посмотрел прямо на меня, — и спросил:
— Вы туда стрелять будете?
Глава 4
— По автобусу стрелять не будем, — сказал я Стасю. — А остальное мне ещё надо проверить.
Снимок я передал лейтенанту. Зося увела мальчика, и в час ночи роты вышли, как было приказано. К утру мы подтянулись к Малой Гуте; сборный пункт и летучка переместились на ток за нашими исходными. Колонну ещё искали разведчики. Я заехал туда на машине Жарова: теперь Зося могла спокойно расспросить Стася, без карты, оружия над столом и чужих подсказок.
Аэрофотоснимки лежали закрытыми в планшете Ершова. По ним можно было судить о длине колонны и светлой крыше машины. Ни цвета борта, ни устройства двери на них не различить.
Зося сидела перед ним на корточках, и я стоял в трёх шагах, и мне до зуда в ладонях хотелось спросить самому, и я молчал, потому что она делала это лучше.
— Стась, — сказала она, — расскажи про автобус. Только не спеши.
— Я не спешу.
— Скажи мне только то, что ты сам видел. Не то, что тебе говорили, и не то, что тебе кажется. Ты сам в нём ехал?
— Ехал, — сказал он.
— Что ты в нём помнишь?
— Полоса. — Он провёл пальцем по доске, заворачивая у сучка. — Синяя. Она по боку идёт и под окном заворачивает. Я на неё смотрел, когда нас гнали, потому что я стоял и ждал, пока залезут.
— Синяя точно?
— Точно. Тёмно-синяя, а сверху жёлтенькое было, но облезло.
Он сказал это буднично, как говорят о вещи, которую разглядывали много часов подряд, потому что больше разглядывать было нечего.
— Ещё что? — спросила Зося.
— Дверь.
— Что дверь?
— Она не закрывалась. Её толкали вдвоём. Она сперва идёт, потом становится и скрипит, и её надо вверх подымать и толкать. — Он показал руками, как подымают и толкают, и в этом движении было больше правды, чем в любом описании. — Один раз её совсем заело, и нас полчаса не выпускали, и Верка обмочилась.
Зосин карандаш замер над строкой.
— Верка — это кто?
— Маленькая. Из нашего автобуса.
— Запомню, — сказала Зося и записала имя.
Она писала карандашом в ученической тетради в косую линейку — других у неё не было, — и писала не подряд, а столбиком: полоса синяя тёмная; сверху облезлое жёлтое; дверь передняя, перекошена, поднимать и толкать.
— А куда вас везли? — спросил Стась сам.
— Вот об этом я тебя и хотела спросить. Ты знаешь?
— На Слоним, — сказал он быстро. — Или на Волковыск.
Зося положила карандаш.
— Ты это слышал от кого-то или сам видел?
Он замялся.
— Я думаю, что на Слоним.
— Ты думаешь. А видел?
— Из автобуса плохо видно, — сказал он, и голос у него стал тише. — Там окна замазаны, только вверху щёлочка. Я небо видел. И провода.
— Вот и хорошо, — сказала Зося. — Значит, мы так и запишем: не видел. Ты мне очень помог, Стась. Ты мне помог тем, что не стал придумывать.
Он посмотрел на неё недоверчиво — он явно ждал, что его будут дожимать, и был готов придумать что угодно, лишь бы взрослым понравиться, — и, не дождавшись, шмыгнул носом.
Я вышел из сарая на солнце.
Сборный пункт мы поставили на бывшем колхозном току, в двух километрах позади наших исходных: длинный навес, весы, две телеги, полевая кухня и медицинская палатка. Под навесом на соломе сидели и лежали те, кого мы вывели из затопленной деревни несколько дней назад, и те, кто приходил сам все эти дни из лесу — по двое, по трое, целыми семьями.
Стася подобрала Кулиничиха: на привале мать столкнула заболевшего мальчика в канаву и велела лежать, сама ушла за конвоем, чтобы не заметили пропажи. Он сутки пролежал один. Про мать спрашивал редко, будто боялся истратить вопросы раньше ответа.
— Товарищ капитан.
Ершов подошёл с папкой под мышкой, как всегда, будто она приросла.
— Я взрослого нашёл. Никодим Лукич, из Речицы, он с той же колонны ушёл на четвёртые сутки. Он в третьей палатке, ему ногу перевязывают.
— Он мальчика видел?
— Никак нет. Я специально смотрел: они в разных концах, и не разговаривали.
— Веди меня к нему. Планшет возьми, снимки покажем после рассказа.
Ершов перехватил папку под другую руку и повёл меня между телегами.
Никодим Лукич оказался мужиком лет пятидесяти, со ступнёй, разбитой до мяса, и с таким выражением лица, какое бывает у людей, которые давно решили, что их ни о чём хорошем спрашивать не будут.
Я сел рядом на ящик. Санитар смачивал присохший бинт, и Никодим сжимал пальцами край подстилки, стараясь не отдёрнуть ногу.
— Отец, мне нужно от вас одно. Не рассказ про всю дорогу, а одна вещь. Автобус в колонне был?
— Был.
— Опишите.
Он подумал, пожевал губами.
— Автобус городской, старый. Синий по низу, а выше не поймёшь, весь в пыли. Окошки закрашены. Детей туда сажали отдельно, взрослых не пускали, у меня свояченица просилась — не пустили.
— Дверь?
— А что дверь? — Он стиснул зубы, пока санитар отделял край повязки.
— Обыкновенная дверь?
— Да чёрт её знает, — сказал он. — Хотя нет, погоди. Заедало её. Конвойный на неё всякий раз ругался и ногой поддавал. Раз поддал, а она сорвалась и назад пошла, чуть ему по колену не дала. Он тогда орал.
— А ещё что запомнили на самой машине? — спросил я.
Никодим помолчал, пережидая боль.
— Крыло переднее мятое. Правое. Его о колесо тёрло, шофёр на остановке ломом отгибал.
Этого мальчик не называл. Ершов записал ответ и только затем развернул аэрофотоснимок. Никодим отодвинул его на вытянутую руку.
— Сверху не разберу. Длинное вон то? Может, он. Не поручусь.
— За снимок и не надо, — сказал я, принимая отпечаток и передавая его Ершову. — За то, что сами видели, спасибо.
Никодим отпустил подстилку: санитар уже накладывал свежую повязку. Два человека, которые не разговаривали друг с другом, описали одну и ту же машину.
Я поднялся с ящика и отодвинул его, освобождая санитару место.
— Отдыхайте. Больше расспрашивать не будем.
— А найдёте?
Я задержался возле него.
— Разведчики уже на дороге. Если увидят автобус, теперь узнают.
— Там моя сестра и двое её, — сказал он и отвернулся к брезенту.
Жарова я нашёл у кухни: он сидел на подножке своей полуторки, положив на колено планшет с картой, и ел из котелка левой рукой, не переставая писать правой.
— Николай.
— Сейчас, товарищ капитан. Вот тут допишу, а то забуду.
Он дожевал, отставил котелок и повернул ко мне планшет.
— Смотрите. Дорога от Речицы на запад одна: через Малую Гуту, потом сосняком, потом мостик через ручей, потом развилка и на Дубраву. Я по ней третьего дня ездил за трофейным движком и всё запомнил.
— Мне нужно место, где колонну можно остановить.
— Остановить её можно где угодно, — сказал Жаров. — Хоть телегу поперёк положи. Вопрос не в том, где остановить. Вопрос в том, где потом людей девать.
— Объясняй.
Он ткнул карандашом.
— Вот тут, у Малой Гуты, дорога идёт по гребню, справа и слева поле голое, до леса триста метров. Остановим — и стоят они у нас на ладони. Побегут — их по чистому и положат, свои же от испуга.
— Дальше.
— Дальше сосняк, и в сосняке хорошо, но там повороты и не видно ни черта: я не буду знать, где у них голова, а где хвост. А вот тут, — он отчеркнул ногтем, — перед мостиком, дорога метров семьсот идёт в выемке. Откосы в полтора роста, слева канава, за канавой ольшаник и до него шагов двадцать.
— То есть если люди лягут за откос...
— То их с дороги не видно и достать по ним трудно, — сказал Жаров. — И вывести можно вон туда, низом, за ольшаник, и оттуда двести метров до старой торфяной дороги, по которой я подгоню машины. Мне туда пройти можно, я смотрел колею, она держит.
Он сказал это и посмотрел на меня чуть искоса.
— Я ведь понимаю, товарищ капитан, зачем вам площадка. Вам не дорогу перекрыть надо. Вам надо, чтоб было куда детей вынести.
— Именно.
— Ну, значит, выемка. Я вам больше нигде такого не найду на тридцать километров.
Разведка вернулась в четыре часа дня.
Левченко доложил стоя, как всегда, и сначала сказал то, чего не знает, — этому его когда-то выучил Юдин, а Юдина, как я подозреваю, выучил я, и вот теперь оно возвращалось ко мне через третьи руки и звучало неожиданно хорошо.
— Товарищ капитан. Чего не видел: самого конца колонны не видел: за последним грузовиком дорога уходила за поворот. Всех людей сосчитать не смог. Теперь, что видел.
